Харгров: тогда понятно, почему апокалипсис начался для них с инаугурации Трампа. он же стену на границе с Мексикой там собирался строить и иммигрантов щемить, нехристь эдакий
    Генри: Интересно, а дозорных на стену свозить будут? Как в "Игре престолов"?
    Каплан: чтобы бороться против темных ходоков

    Стив: это ты-то фансервис? хд
    Харгров: ну да
    НЕ ПРОСТО ТАК УСИШКИ ОТРАЩИВАЛ, НЕ ПРОСТО ТАК хд
    Стив: пожалуйста давай не будем обсуждать твои усы меня же сердечный приступ хватит
    буду долго ржать и помру
    ...
    Харгров: у тебя еще усов нормальных просто не было. поди сам отрастить не можешь, вот и фыркаешь на моду.
    Стив: ты меня к этому не приплетай, балуйся своим фэшном где-нибудь в темной комнате, но не у людей на виду D:
    Харгров: или у тебя травма какая-то? ну так ты расслабься, покажи на демопсе, где тебя трогали усами.
    Харгров: у Нэнси все-таки растут, да?

    зеркало: ну вот все желание шутить отБИЛЛИ
    каплан: ....
    о нет
    только не снова
    зеркало: мы тебя уТОММИли?

    Беверли: Патрик живёт в стоке
    Генри: он там не застрял подворотами где-то?

    Ренджи: росомаха, он классный
    Альтрон: любой росомаха классный, если он не логан

    Харгров: самое время придумать, как внести Стива в шапку темы
    "самый внимательный"?
    "Стив Харрингтон — ценим не за ум"?
    "собирается в школу дольше, чем твоя тян на свидание"?
    столько вариантов, столько возможностей

    Детектив Рид: когда роллбэбэ это тоже майбэбэ хд
    Генри: пока существует .maminforum.com все твои старания не впечатляют

    Харгров: а чего бы ему в Шире делать? вот какие там перспективы? раз в сто лет только кастинг-диван устраивают избранным хоббитам, вот и все будущее
    Генри: как что? Картоху выращивать, экономику поднимать. Не ельфам же грядки полоть, ё-мое.
    Харгров: а почему бы и не ельфам? че, ноготочки поотваливаются, волосы растреплются? ельфов самое оно сослать на картоху
    Томми: Бизнес-план, который мы заслужили.

    Тор: Давай с секирой познакомлю?
    Локи: А еще с кроликом и деревом. У тебя хорошие друзья — буду держаться от них подальше.

    Локи: Тшшш, не пали наши злобные планы
    Паркер: ты сам нас спалил хд
    Локи: Сгорел сарай — гори и хата

    Тики Микк: урахара или гин
    сложно
    Рукия:

    таратататата
    РА
    тарататататата
    ХА
    тарататататата
    РА
    тарататататата)
    Рукия: только сердце может тебе подсказать........

    Андерс: три часа ночи самое время чтобы подумать о том, что у андерса на моем аватаре словно жёпка взрывается
    ...
    Андерс: я пришел сюда чтобы взорвать свою жопу и церковь. жопу, я как видите, уже взорвал

    Про коды:
    Нэнси: если я сломаю код анкеты — я не виновата
    Харгров: многоходовочка — это дождаться, пока кто-то из каста появится первым, чтобы заполнять на целый один код в анкету меньше
    Томми: Все боятся кодов, а нужно просто сказать Меллок!

    Томми: Тор, спорим, я добегу до Флориды быстрее, чем долетит твоя секира!
    Локи: Чур только не я буду стоять на финише с флажками.

    Питер Стаматин: я не пидор
    я дизайнер
    ОДНО ДРУГОМУ НЕ ТРЕТЬЕ ДРУЖОК

Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
Хэллоуин остался позади, но это не значит, что магия должна уйти. Мы подготовили новую акцию месяца. Скорее берите свои волшебные палочки спешите к нам!
В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » пламень


пламень

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

[html]<center>
<div class="eppost-cont">
<img src="https://i.imgur.com/x2ItUqG.png">           <img src="https://i.imgur.com/ERBIieA.png">
<br><br>
<div class="temp-block"> ❝ </div>
<div class=""> <div class="eppost-title">пламень</div>
<div class="eppost-subtitle"> // петр стаматин & даниил данковский </div> </div>
<div class="templine"></div>
</div>
</center>
[/html]

неиз. // город-на-горхоне
взвесься, взвесься черная пламя
лейся, лейся речь колдовская
бейся, бейся как волны об сваи
светь как солнце, светь как пламень

[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]татарин если чо[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">змеюка подколодная</div>[/lz]

+5

2

Uada - The Wanderer
Ему казалось, что распоры его жизни и так уже разрушены – Город-на-Горхоне показал ему, что то ли ещё будет. Он кричит на Андрея, в бессилии размахивая кулаками, пытаясь заколотить до очередной смерти призраков его несвершившихся детищ. Улицы утопали в галдеже и мучительных криках.
[indent] Сабуров лично подписал ему приговор его же кровью. Запах сладковатой, въедливой гари до сих пор прятался между засаленных волос, пепельно-чёрных, как крыло старого ворона. Андрей уверяет его, что спасёт и защитит, что всё у них будет хорошо, что пропади пропадом их имена вместе с этим городом, пускай и он, и его интриги катятся в Ад: ему было уже всё равно.
[indent] Пётр хватается за голову – та страшно трещит. Стены отдаются ноющим эхом, фундамент зовёт к себе – в древности для того, чтобы здание простояло дольше, в его основание замуровывали живьём человека – и Пётр спотыкается о собственные ноги, растягивается на полу, отчего рой пылевых комков и клочков бумаги взмывают в воздух. Пустые бутылки с глухим звуком откатываются куда-то по углам, одна из них стучит горлышком по днищу ванны: фантасмагоричное чудовище, сюрреалистическая плаха, своим жестяным гамом она спрашивает
«…когда же ты наполнишь меня своей кровью, Архитектор?..»[indent] Пётр вопит, хватает подвернувшуюся под руку бутыль, швыряет её в стену – на штукатурке колотая вмятина, весь пол – в стеклянном крошеве, град из осколков осыпает его голову, ранит руки. Он сучит ногами по полу, запястья рассекают неглубокие царапины – как тривиально, его даже затошнило от самого себя ещё больше обычного.
[indent] Из его окна видно только особняк Сабурова, того, кто так жаждал его сгноить на должности ответственного за кремацию. Пётр тогда смиренно принял, склонил голову точно агнец на заклании – тогда маска Исполнителя ложится на голову почти приятным грузом и похмельная боль на мгновение отпускает; всего лишь одно мгновение, большего блаженства он, очевидно, не заслужил. Сквозь окуляры почти ничего не видно, кроме очертаний почерневших от холеры трупов да бескрайних степных горизонтов – венчики сухоцветов едва подрагивали, не то от едва ощутимого ветра, не то от прикосновений едва отбывших душ.
«…мы тебя ждали, а ты так и не пришёл…»[indent] Глядя на вздымающиеся до самого неба костры – как будто ритуальные – он впервые ловит себя на том, что было бы неплохо кинуться вот так, прямо в смехотворном мешковатом костюме в это горнило, с аппетитом пережёвывающее мертвецов, да там и погибнуть в не_братской могиле. Почти каждый, кто там лежал, при жизни тихо его ненавидел – и было за что, Петру даже список выкатывать не нужно.
«…за нарушение законов природы…»[indent] Пускай, если о нём забудут, пускай, если его никто не найдёт. Даже брата, его любимого брата, вокруг которого вдруг выстроилась непроницаемая стеклянная стена, он как будто больше не интересовал: Пётр сорвал глотку, пока звал Андрея.
[indent] Никто не пришёл.
[indent] – Пропади оно всё пропадом, гори всё синим пламенем… – не то молитва, не то проклятье, его потрескавшиеся губы с полосками спёкшейся крови бесполезно рвали воздух, пока Пётр шарил по полкам, нелепо подпрыгивая до вершин шкафов и стеллажей, выуживая один свёрток калек и планов за другим.
[indent] Также берёт спички, бутыль с вяло плескавшимся твирином, заполнившим собой тару ровно на треть – на пару глотков для него да для его величайшего и ужасающего детища, его фамильного стяга, последнего его оплота вины перед всем этим миром, перед братом в частности.
[indent] Приходит озарение, что он давно должен был уже это сделать. Пётр надрывно хихикает, дверь захлопывается за его спиной, напоминая стук гвоздя по крышке гроба, хлопок клапа на рояле. Он как-то пообещал брату, что снова возьмётся музицировать, мол, это поможет ему вернуться в относительно бодрое русло, но так и не свершилось – и эти мысли становятся последней каплей.
[indent] Он становится лицом к лицу с одной из Лестниц в небо, их с Андреем общим порождением. Всего лишь тренировка по преодолению гравитации, первые шаги, оттого эта, самая первая их постройка, не несущая никакого функционала, кроме как эпатажа, была для Петра самой любимой и самой ненавистной одновременно. Эти изломы углов резали глаз. Из-за крутого направления голова кружилась, ощущение абсолютной ненадёжности конструкции вызывало подступающий ком к горлу. Пётр запрокидывает голову, прикладывается к бутылке, гулко глотая её содержимое – оно мелкими каплями льётся через уголки губ, обводя заросший щетиной с преждевременной проседью подбородок – и Пётр не сразу понимает, что вылакал всё топливо.
[indent] Какая бездарная комедия – Бессмертник бы в оскорблённых чувствах разбил ему эту самую бутылку об голову. Пётр роняет её на поросшую сорной травой землю, та закатывается под кустарник, и рука сама тянется к пульсирующему темечку, комкает спутанные в воронье гнездо волосы. Громоздкость чертежей под рукой начинает бесить.
[indent] – Глаза бы мои вас не видели… – хнычет он себе под нос, ноги едва его держат, колени норовят согнуться, подставив своего незадачливого хозяина – муть в голове уже давно не приносит ему никакого облегчения, только отсрочку острым приступам вины и страха смотреть Андрею в глаза.
[indent] – Прости меня, всего святого и порочного ради, о, небо… – на щеках натужно загуляли желваки, где-то сверху послышался отдалённый раскат грома: скоро хлынет дождь.
[indent] Если он хочет закончить начатое, то ему следовало бы поспешить, но Пётр даже с места сдвинуться не может, лишь по-детски прячет лицо в ладонях, надеясь, что его прямо на этом месте прибьёт молния.
[indent] Должно же хоть одно ружьё в этой постановке выстрелить и попасть!

Отредактировано Peter Stamatin (7 октября, 2018г. 16:27:46)

+7

3

безумие. этот город – сплошное безумие, населенное невменяемым людом. химера, как и его, даниила, драгоценная танатика, которая могла бы стать для столицы, да что там – для всего мира, своим «многогранником», воплощением чуда, местом, где неравный бой со смертью был выигран впервые. о, это была бы совершенная утопия. его утопия. им самим же и созданная. это было все, чего желал бакалавр данковский. но танатика была для него безвозвратно потеряна, от нее остались лишь пыль да камни – еще одна лестница в небо, во всех смыслах неправильная, грозившаяся в любой момент рухнуть на землю, разве что не построенная кем-то умышленно. долго даниил не мог смириться с фактом ее разрушения властями и их предательством, да и, честно говоря, не смирился окончательно до сих пор. однако реальность ставила его перед голым фактом – танатики нет, но многогранник есть. вот он, блестящей грузной тенью нависает над горхоном.

гнойная язва на теле земли или же хрустальный цветок? и то и другое – ядовито, взращено на отравленной бычьей кровью почве. сквозь исписанную разными почерками бумагу в школьную клетку виднеются стеклянные проталины, блики отражаются в темных глазах змеиных. даниил знает, чувствует, что многогранник – это не просто невозможное здание, наполненное детьми. в нем есть что-то еще. кроме того, что держит в ней детей. каины тоже знают, но молчат. виктор и григорий последнее время ведут себя странно даже для носителей своей фамилии. на них надежды нет – это бакалавр понимал уже сейчас. а мария… марию он откровенно боялся. пусть ласкова она была с ним необычайно, сердце все равно угрозу чувствовало, билось об ребра глухо, совсем не так, как билось сильное сердце марии, готовое в любой момент сломать свою клетку и вырваться на волю, в руки, что его примут. слишком яркая она была, слишком дикая. бакалавру хотелось под камень за ползти, свернуться в тугой комок и зубы скалить. никогда он не станет для марии тем, кем виктор был для нины. никогда он не даст ей то, что стаматины дали ее матери. но что же они, в конце концов, построили? что за безумную химеру воткнули они в землю степную?

в столице данковского тоже заклеймили безумцем многие его коллеги, для которых невозможное являлось именно невозможным. для даниила невозможное – это вызов, на который надо ответить. враг, которого следует победить любой ценой.

братья стаматины победили, совершили-таки невозможное. и вот она – расплата. закон неумолимо, вот уже больше недели, стремился забрать свое, выжечь химеру изнутри, содрать когтями этот воспаленный нарыв. он предстал перед взором жителей в форме болезни. смерти. даниил еще не знал, что же такого совершили стаматины, за что на город обрушилась эта кара, но точно знал, что это его чертов долг, его цель, его обязанность – встретится со смертью лицом к лицу. и победить.

однако для этого ему стоило выполнить поручение инквизитора, но не столько для аглаи, сколько для самого себя. его ведь мучали те же самые вопросы, на которые только стаматины могли дать ответы. конечно, он не мог ослушаться приказа инквизитора, но в этот раз цель у них была почти общая. благо, что лилич сама не отправилась на поиски братьев и возложила эту задачу на плечи бакалавра. думается, что присутствие блока и его армии в городе ей здорово мешает, раз она решила положиться в этом деле на данковского.

нужно было срочно найти петра. и, казалось бы, нет задачи легче – архитектора всегда можно было застать за распитием очередной бутылки твирина в его мрачной башне. но не в этот раз. полки полководца раньше виделись даниилу исключительно полезными союзниками, ведь они сдерживали аглаю, с каждым днем все больше стремившуюся загнать данковского до смерти, как паршивую лошадь, и видит шабнак и все прочие степные твари, ей это почти удалось. заканчивая со всеми дневными поручениями инквизитора, бакалавр обычно возвращался в опустевший холодный омут ни живой ни мертвый.

степной дурман жалил виски – даниил уже не представлял свою жизнь без морфина на ночь. тоска по еве снедала сердце, все-таки он чувствовал свою вину, потому как был за нее в ответе. не уберег, был глух к ее словам, а ведь столько знаков было! любой бы понял, что что-то не так, но не вечно погруженный в работу бакалавр. и вот, пожалуйста. в этом запутанном клубке лжи, что представлял из себя город, ева была чуть ли не единственной, чьи намерения были чисты. но хуже всего была усталость, не снимаемая абсолютно ничем. она ломала тело, вгрызаясь в суставы, выворачивала наизнанку. война с песчанкой не на шутку измотала данковского и вот сейчас, глядя на солдата, заученными фразами, как назойливого любопытного гражданского, оповещая его о том, что петра дома нет, даниилу хотелось лишь спокойно выдохнуть, достать револьвер, всадить каждому из этих оловянных молодчиков пулю промеж глаз, а потом и себе.

бакалавр закрывает глаза ладонью, обтянутой в черную перчатку, монотонно кивает, словно кукла, чью голову попросту дергают за ниточку, разворачивается на ватных ногах и выходит вон, неуклюже слетая по винтовой лестнице вниз.

проклятые стаматины. как не нужны – вечно везде притрутся, как вспомнишь – ни одного, ни другого не сыщешь. добрым словом их обоих даниил поминал разве что для приличия, чтобы себя успокоить, нельзя раз за разом их выходки терпеть. но данковский терпел и, как ни странно, держал всю желчь, которой уже скопилось немало, при себе. почему? наверное, потому что знал, что к стаматиным иной подход нужен. андрей не стерпит, кулаками махать начнет. петру же будет просто плевать, не услышит и не усвоит он ничего.

яд действовал только на тех, кто по земле ползал, а не в облаках витал, на всю термитскую братию, например, хорошо действовал. но не дотянуться змее до птицы, да и не надобно. ведь не смерти змея хочет, а крыльев.

андрей рассказывает, где его брата видели в последний раз, а у даниила зубы от злости сводит. не для того он с сабуровым цапался, чтобы петр сам себя угробил где-то на улицах города. но это уже старт… какой-никакой. он спешит как можно быстрее покинуть пропахший твирином и похотью кабак, игнорируя боль в стоптанных ступнях, что уже стала перманентной и даже привычной.

творения свои осматривать отправился, значит. и чертежи многогранника с собой прихватил. не в ладах они с братом, что ли. заварили кашу опять, а даниилу – расхлебывать. что-то ему подсказывало, что аукнется еще ему андреева шалость, что четверых солдат в могилу отправила. ох, лучше бы этот вовсе носу из своего притона не казал, как и петр – из дому.

петр нашелся возле наполовину обсыпавшейся «лестницы в небо». растерянный и пьяный, прятался он за своими ладонями и покосившимся серым деревянным забором, как будто действительно могли они спаси его от мора, от города и от самого себя. нелегкий это будет разговор. главное - суметь пробиться к разуму архитектора, над которым держал власть твирин.

бакалавр ступает тихо, мнет желтую траву сапогами, не спешит извещать петра о своем присутствии. он откидывает полы плаща и царственно, не смотря на смертельную усталость физическую и моральную, садится на обломок «лестницы» и закуривает, заботливо спрятав пламя спички от ветра, потом равнодушно тушит маленький огонек, уже подбиравшийся к его пальцам, и откидывает щепку в сторону. если повезет – стаматин не примет его за демона, выбравшегося из глубин его сознания, или за галлюцинацию.

- что мне с вами теперь делать – ума не приложу, - цедит себе под нос данковский, затягивается, прикрыв глаза от ощущения того, как мягкий сигаретный дым постепенно заполняет легкие… и так же медленно уходит из них. – расскажи хоть, на кой черт ты все это затеял?
даниил стряхивает пепел, постучав по сигарете указательным пальцем, наклоняется вперед, закинув ногу на ногу, и ждет. ни то ответа, ни то действия.

- служивые тебя ищут, казнить хотят, а ты, видно, сам решил сгинуть? и им и сабурову подсобить? 
он старается говорить тихо, исключить всякую угрозу в голосе. не обвинять, а интересоваться почти искренне. однако выговориться тоже хотелось.

небо над городом наливается свинцом, давит на череп изнутри. степь смолкает в преддверии грозы. звон в голове не дает насладиться тишиной, а потом пропадает и он. давление оглушает, даниил поднимает взор к небу, наблюдая, как переплетаются между собой злые темные облака, вытягивает руку, но не тянется к ним, смотрит, как тлеет рыжий уголек, так выделяющийся на этом грубом грозовом фоне.
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

+7

4

Diablo Swing Orchestra - D'Angelo

У него с этим городом, определённо, было много общего. Каждый из них был рождён с болезнью внутри, загнанным под сердце когтем, что царапал, сводил с ума, толкал на чудовищные поступки. Гнилое подполье, иссушенная оболочка, облепленная соломой сухоцвета – как же терпко в этом году пахнет твирь, этот странный запах снился ему в детских кошмарах.
[indent] Иногда Петру казалось, что ему доступны те же сны, что и Хозяйкам. Самонадеянность всегда была его особенно яркой чертой, которая и заставила его поверить – в этот раз точно – что у него может получиться его последнее, ярчайшее выступление, с фанфарами, декадентскими драматическими речами и запахом жареного мяса. Запястья были утыканы мелкими точками шрамов – клеймом не случившихся попыток рвануть на себя, порезать вдоль. Чугунное чудовище, что с богемной гордостью и самодостаточностью стояло посреди комнаты Петра, так и не испило его крови: будет ли скучать?
[indent] Это его и отличало от прочих мечтателей Города-на-Горхоне. Он был связан, по-настоящему связан, со своими детищами и он понимал, лучше, чем кто-либо другой, что земляная отрава никого не пощадит. Она доберётся до всех, она уже научилась летать в воздухе, двигать людьми, точно умелый кукловод, и если боги здесь и существовали, то в их власти было сбросить с себя всю эту заигравшуюся в демиургов чернь. Петра уже сбросили, уронили головой о бетон – Андрей не успел поймать, но в том не было его вины, всё равно бы не поймал – и последние годы он медленно истекал кровью, она надсадно билась в висках.
[indent] Ему хотелось плакать этой густой кровью, когда он впервые видит бакалавра. Пётр уже знает, зачем он здесь, знает, в какую войну ввязался этот амбициозный ферзь, а оттого предлагает торжественно выпить, точно то были поминки их настоящего и будущего, нацеленного на бесконечный полёт, на создание футуристичных чудовищ, что они оказались не способны обуздать.
[indent] Пётр ещё никогда не чувствовал такого одиночества, как в своём внезапном озарении – он жил и топтал эту землю зазря.
[indent] – Ты… – его смех похож на карканье умирающего ворона, блестящий зелёный глаз глядел на бакалавра Данковского сквозь перекрестья тонких жилистых пальцев, усеянных мелкой чернильной крапинкой.
[indent] – Живой ли ты, или просто опять мне снишься и всё это – дурной сон?
[indent] Пётр был мастером задавать вопросы, на которые не было ответа, как и строить лестницы, что никуда не ведут, возводить храмы, в которых нет богов. Гениальная оболочка, яркий фейерверк – после него останется пустышка и сизый дым, смешавшийся с твириновыми спорами.
[indent] – А что ещё мне прикажешь делать, бакалавр? Я умер ещё тогда, когда был оживлён он, – его рука отлипает от лица, бледная кисть взметнётся в сторону возвышающегося супрематического монстра, застывшего в противоестественной позе, точно готовящаяся рухнуть детская юла или волшебное веретено, выпавшее из рук сказочной прялки.
[indent] – Ты так в нас веришь, и я даже не мог понять, я счастлив из-за этого или же проклят тем, что был тобой отмечен, – он роняет свои руки, по швам они ложатся плетьми, и на мёртвую землю, источавшую язву, с тихим шелестом валятся планы, рулоны калек, тонны правок, проектов: то были контракты с самим Сатаной.
[indent] Он наклоняется, рвёт травинки, закидывая ими чертежи, на которых, точно с портретов, на него смотрело его чудовищное дитя:
[indent] – Бакалавр, Даниил – имею ли я право так вас называть? – у вас не найдётся по счастливой случайности какого-нибудь топлива? Мне много не нужно, себе да этой химере, будь она неладна…
[indent] Ноги не держат, приятное прежде онемение теперь становятся лишь символом беспомощности и жалости к самому себе, и Пётр садится на землю, комкая землю, бумагу, свои свалявшиеся волосы, обнимает себя за плечи, не то плача, не то смеясь, посеревшие широкие рукава сатиновой рубашки собирали на себя грязь и сор как веник.
[indent] – Жутче концерты только у футуристов, кстати, как вам Бессмертник, бакалавр? – Пётр тихо хихикает и не перестаёт качать головой из стороны в сторону – как же было больно.
[indent] Он никогда не умел действовать, совершать реальные шаги в реальности, за него это делал Андрей – брал за шкварник, тащил по коридорам – их усадьбы, университета, казённых домов – и делал так, чтобы брат продолжал жить, будто то было единственное чего-то стоящее достояние человечества. Ребёнком и юношей он ему верил, сейчас же не знает, стоит ли верить хотя бы половине того, что он видит, слышит и когда-либо знал.
[indent] – Шли бы вы отсюда, мой дорогой бакалавр, запах палёной плоти – не самое приятное, что может остаться обо мне у вас в памяти, – смешливая истерика скатилась на смиренное уныние, глаза ярко блестели на вымотанном лице с провалившимися щеками.
[indent] Опьянение придавало ему ещё больше сиюминутной глубины чувствам, и Пётр, как никогда близко чувствуя свою бесповоротную и закономерную, в общем-то, кончину, смотрит на бакалавра – нет, наверное, всё-таки, Даниила. Мало им довелось сотрудничать – главным образом потому, что с Петром сотрудничество практически невозможно – и он тоскливо ему улыбается, думает, что попрощался бы на латыни, если бы знал, как.
[indent] Ему не хотелось оправдываться, объяснять свою точку зрения, рассказывать от и до, как же он оказался в таком низком положении, как они все оказались в этой выгребной яме. Жалеет, что нет рядом патефона, хотелось бы ему напоследок что-то послушать да сгореть под музыку, будто то, действительно, была какая-то чудаковатая, но ужасающая инсталляция, последнее в его жизни представление.
[indent] Во время своего обучения, уставший от постоянных чертежей, рисунка гипсовых бюстов, архитектурных отмывок и клаузур, он иногда подумывал всё бросить и отправиться в театральный вуз – в игре, в этом ребячестве в декорациях взрослого взгляда, было как будто меньше разрушительных последствий.
[indent] Хотя, как он потом заключил под бокал горящего абсента, положив голову брату на колени, всякое искусство несло за собой последствия столь же разрушительные, сколь несли все четыре Всадника Апокалипсиса. Искусству бы следовало затесаться среди них, говорит тогда он, Андрей же треплет его по загривку, грубовато и ободряюще, да выдаёт, что оно им как пятое колесо. Искусство как раз и руководит этой ватагой чертей – оба Стаматина, понятное дело, во время этой полемики были мертвецки пьяны.
[indent] Бакалавр был другого поля ягода – борец, воин и есть, врачи в большей степени спасают этот мир, чем красота, которую всю жизнь пытался ваять Пётр, стоя на костях своих ужасов и переживаний. Он смотрит на этого полководца в змеиной коже, хмурит брови, не понимая, почему тот ещё не испарился, если был призраком, и почему ещё не ушёл, если был из плоти и крови. Пётр был уже почти разгромленным фортом, который проще бросить или же даже собственноручно поджечь, назло врагу.
[indent] – Да подите вы уже прочь, чего вы ждёте?! – на срыве связок кричит он и где-то вдалеке ему вторит предсмертный вопль какого-то неизвестного больного; гримаса отчаянья искажает маску лица Петра.
[indent] Он ведь сам уже давно превратился в бесполезную жуткую тварь и его поражает недоумение: неужели бакалавр этого не видит?

Отредактировано Peter Stamatin (15 октября, 2018г. 08:27:25)

+5

5

sidewalks and skeletons- morphine
- - - - - - - - - - - - - -

небо стонет, рокочет раскатами грома, изредка ослепляет редкими вспышками молний, носящимися меж хмурых туч. грянет буря, но бакалавру плевать, застань она его вне какого-нибудь укрытия, прямо здесь. а говорят в степи дожди – почти такая же редкость, как в пустыне. очевидно, эта степь была исключением. земля тут жадная, вечно у неба питье выпрашивала, а коли отказ получала, так у людей алую влагу брала, твирью прорастала. о, эта чертова трава сводила его с ума всю неделю: забивала трахею, пережимала артерии, колосилась где-то под черепом, в мозгу. данковский не удивился бы если бы проснувшись однажды утром, горло действительно оказалось забито твирью, проросшей в его теле. зато, благодаря ей даниил научился любить долгие послеобеденные осенние ливни, хотя там, в столице, ему, как человеку крайне метеозависимому, непогода была неприятна в любой ее форме.

только в дождь головная боль практически сходила на нет и дышать становилось легко. но и солнце, такое редкое солнце, почти не посещавшее столицу, он любить не перестал. по-прежнему любил снять полные кожаные перчатки и подставить вечно холодные руки тусклым его лучам, затянутым степным туманом. по-прежнему кутался в плащ и застегивался на все пуговицы, под самое горло, когда было пасмурно и его бил озноб, как всякого змея с холодной кровью в жилах.

петру бы дождь тоже не помешал. а еще лучше – холодный душ. полностью опьянение вряд ли удастся побороть, учитывая время, проведенное в запое, но хотя бы снять твириновую пелену с его глаз - вполне реально. может и стоило ему дождаться бури, потянуть время, покивать головой, изобразить крайнюю задумчивость, как всякий доктор, принимающий у себя пациента уверенного в том, что он сам себе поставил правильный диагноз, назначил корректное лечение, а от врача ему только и надо – чтобы он рецепт выписал да печать поставил. к таким обычно относятся с соответствием, хоть и посмеиваются потом тихонько за очередной сигаретой над их мнимым гением. у петра гений, несомненно, был. только не в вопросах жизни и смерти. да и если бы перед ними сейчас стояла задача исключительно связанная с архитектурой, даниил вряд ли позволил бы взять стаматину все в свои руки. ни одному ни второму. один в пьянстве своем самого себя погубит, второй – других умертвит. с ног до головы братья кровью измазаны. с ног до головы. но блаженными данковскому видятся, ведь он – такой же. обязался жизни спасать, а несет только смерть и с ней же под руку ходит.

бакалавр хочет так же глухо, как петр, засмеяться, когда слышит первые его слова, адресованные ему, но давится сигаретным дымом, взгляд от прекрасного грозового неба отрывает, к ненавистной бурой земле возвращает.

- а с чего ты, петр, взял, что это не ты мне снишься, м? – улыбка губы доктора трогает, искажает их в ухмылке то ли злой, то ли надменной, как будто и не умеет даниил по-доброму улыбаться, без яда на клыках. – порой мне хочется, чтобы это было именно так, но, увы.

едва ли данковский мог дать вразумительный ответ петру, чтобы еще больше его не запутать, но сейчас он выбрал, наверное, один из самых безболезненных для его сознания, но в тоже время один из самых вредных. не хватало еще чтобы архитектор вовсе потерял связь с реальностью. даниилу он был нужен. утопии он был нужен.

бакалавр молча курит. слушает, потому что слов у него пока нет - петр безжалостно выбивает их вместе с воздухом и дымом из его легких. да и незачем иной раз встревать. порой нужно человеку выговориться, только зная петра – затянется его монолог и, не ровен час, совсем не в тот лес его уведет.

- если прикажу жить, разве послушаешь? – пальцы жжет подкрадывающееся к фильтру пламя. бакалавр быстро выдыхает последние едкие пары никотина, бросает бычок на землю и давит его сапогом.

нет, петр не послушает. даже если андрей прикажет – все равно не послушает. это видно по глазам его запавшим, темно-синей каймой обведенным, по рука дрожащим и голосу замогильному.

не улыбается больше данковский, как рукой снимает всю его напускную язвительность, больше направленную на собственное успокоение, хмурится, будто петр действительно ударил его под дых. прокляты все его приближенные. ни то фатумом, ни то самим бакалавром. одни каины чего только стоят. мистики, колдуны из-за реки. их, как и стаматиных, сейчас ненавидел весь город. а ведь некогда здешние люди их почитали и любили за все то, что они здесь создали. петр ненавидел себя вместе с ними. кивком данковский дает ему разрешение называть себя по имении, даниилом, как будто это разрешение действительно требовалось, и впервые задумывается о том, не прокляли ли его приближенные.
- чтобы оценить творчество марка нужно быть как минимум заинтересованным в искусстве человеком, – бакалавр обнимает себя за локти и чуть подается вперед, не может решить – быть ему откровенным с петром или закрыться от него. и брюхо защищает, и морду любопытную поближе тянет. нет у него больше сил держать спину прямо и задирать нос. - я, к сожалению, таковым не являюсь.

театр бессмертника он, конечно, уважал, но не понимал. к этому и многим другим проявлениям творчества он был глух. до его сухого сердца не могли дотронуться ни переливы чуткой музыки, ни кисть художника. он видел музыку четкой формулой, алгоритмом, картину – совокупностью геометрических форм, актера – простым человеком из плоти и крови, здание – формой, наполненной бетоном и кирпичами, ограниченной линиями. его восприятие мира было грубым, сугубо научным, лишенным всякой фантазии, но все же это не мешало ему видеть суть, скорее даже помогало.

- я уже потерял еву. я мог бы спасти ее, но вместо этого – я ее игнорировал. а теперь теряю и тебя, петр. тебя, каиных, всех, – даниил не может поднять глаза, потому что неизбежно встретится взглядом с петром. может он и не видел в данковском убийцу, но разговаривать с ним на эту тему все-таки было тяжело. он использовал имя ян в качестве рычага давления. это низко. но делать было нечего. слишком многое стояло на кону. - и я не сострадания прошу, а помощи. одна мария не справится, вы с андреем нужны ей. я не хочу тебя обязывать, не хочу взывать к совести. но выбора иного, как и слов, у меня нет.

нельзя позволить петру отказаться от своего детища. нельзя упустить его, как несчастную еву. петр словно вода сквозь пальцы утекал, как бы бакалавр не старался зачерпнуть в ладони все – не получалось. так же утекали и каины. виктор, единственный здравомыслящий человек в этом городе, и тот сдался. с судьей и вовсе говорить не хотелось, не хотелось видеть, во что он превратился

- прошу, петр. помоги. для тебя топлива у меня может и нет, зато для этого города – найдется. это ведь он погибает, а не ты. так не уходи под землю вместе с ним. расскажи мне - что ты построил?

после фантастических рассказов капеллы о многограннике даниил нестерпимо желал услышать больше. и кто, как не его создатель может лучше объяснить его принцип? пусть каспар и утверждал, что петр и сам не до конца понимает, что есть эта зеркальная башня, но даниилу думалось, что стаматин о технической его составляющей осведомлен лучше всех других.

- ad vitam aeternam, – данковский резко поднимается на ноги и подходит ближе, подает петру раскрытую ладонь, но едва ли подразумевает под этим жест миролюбивый. нет, он предлагает меч разящий, который держать должны все: петр, андрей, виктор, георгий, мария, марк, младший влад и он сам.
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

+4

6

Maryan MG – Classic Gothic
Пётр смотрит на него, как ребёнок на сошедшего с алтаря святого. Он жаждет помощи, но и сам же её отвергает, не знает, что ему больше нужно, какой вариант спасения его прогорклой души будет предпочтительнее. И возможно ли оно для него, это пресловутое спасение? Он лишь глотает взглядом яд, сочащийся с лица бакалавра, прямо из слёзных каналов, точно парафиновые слёзы текли по торцу свечи, в слепой надежде отравиться хотя бы этим да испустить дух.
[indent] – А сможешь ли ты приказать трупу подняться из могилы, а мертворождённому заплакать?
[indent] Бакалавр Данковский отводит взгляд – Пётр, напротив, заворожено его ловит, цепляясь за блики на влажных белках: то рванула небо на клочки аномальная, ярко-оранжевая молния. Он мотает головой из стороны в сторону, точно заводная механическая игрушка, верхняя губа в восторженной улыбке приподнимается над рядом слишком белых зубов – они светились, как фарфоровые осколки на аспидном бархате.
[indent] – Врёшь, Даниил, как есть врёшь, и мне и себе, – жилистый палец, будто выточенный из бычьей кости, тянется стрелой, тычет в бакалавра, чуть заметно дрожит – алкогольный делирий уже скрёбся и стучал с обратной стороны черепушки.
[indent] – Ты же и есть орудие искусства, и всё это – твоё творчество, полотно написанных тобою решений, – Пётр, вторя размаху крыльев стервятника, что уже несколько минут кружил над его головой, простирает руки в стороны, тканевые складки оглушительно шелестят в воздухе, пряча в себе разреженный грозовой воздух.
[indent] – Тебе бы в монументалисты, твои творения развязывали бы мировые войны, но даже и так быть тебе изгнанником. Потому-то ты и здесь, с нами всеми, здесь и сейчас, правда же?
[indent] Слишком самозабвенно и до чего же громко сказано! Но Пётр не скупится на слова и чувства, сейчас это – всё, что у него осталось и что он мог бы бросить, в одну поганую кучу со своими набросками, чертежами, внутренностями. Навершием на этом пироге для поминок было его еле трепыхающееся синюшное сердце, выкорчеванное из груди, поставленное на кон. Силуэт многогранника на горизонте похож на противоестественный синтез человеческого сердца и пчелиного улея: тоже дышит и работает, только кровь не качает, а жадно сжирает, переваривает в никуда.
[indent] «Бедный мой, бедный», – думает Пётр и произносит это неслышно вялыми губами, точно какое-то степное заклятье, вновь стыдливо утыкаясь взором в землю, прячет уставшие глаза под потемневшими веками, массирует пальцами. Он знает, что бакалавр здесь за ответами, от имени всего сущего, а Пётр понимает, что при всём желании не сможет ему этих ответов дать – у него их просто не было. Смешно и ужасно, он не до конца понимал, что создал.
[indent] Однако кое-какие соображения у него, всё-таки, были – именно они сейчас гнали его прямиком в могилу.
[indent] – Я никогда не воевал, только бросал копья в толпу – ты знаешь это. Я загубил жизнь своему брату, за меня он творил всё то чудовищное, за что два раза отправить в Преисподнюю – всё равно будет мало.
[indent] Настала его очередь отводить взгляд, прятать лицо за занавесями угольно-чёрных волос, и надеяться, что молния поразит его прямо здесь, прямо сейчас. Небо отдавало ржавчиной, Пётр обречённо возводит глаза свои к нему: ни единого луча света. Здесь разрушались все манифесты, что с такой категорической гордостью и таким гонором зачитывались видными авангардными поэтами на званых вечерах…

«…стоять на глыбе слова 'Мы' среди моря свиста и негодования!..»
[indent] К этому он привык. С этим он давно смирился, и эта милость, что сейчас хмурит свои брови на посеревшем, утомлённом лице, режет ему по сердцу – тому самому, что готово с минуты на минуту остановиться. Теперь уж навсегда.
[indent] – Ох, Ева-Ева… – Пётр стискивает пальцами шнурованный ворот рубахи до белых костяшек, желваки гуляют под запавшими сухими скулами, он кривит губами, пряча истинную горечь от этой боли.
[indent] – Мерзавка, милая моя, – он вдруг вздрогнул, будто только сейчас понял, что на самом деле произошло, и слабо ударил кулаком по земле – та податливо промялась.

«…глупая, оставила его, их, совсем одних с этим грузом, как же ты посмела…»
[indent] Пётр знал, что она его слышит – где-то там, в полюбившемся ей Соборе. Она ведь приникла всем своим естеством к этим неказистым, уродливым творениям, точно выбравшимся из фантастических книг конца прошлого века. Время идёт неумолимо, подминая под себя всё, и Смерть настигла его маленькую девочку, однажды бросившуюся вниз головой со строительных лесов. Пётр схватился за голову, стиснув зубы – и это тоже из-за него, не будь этого трижды проклятого Собора, этой пустышки, иконы без молитвы, грешника без причащения, то и золотые локоны бы не окрасились кровью.
[indent] Это всё выше его сил.
[indent] – Я заигрался в демиурга, Даниил… Явился с поступью бога на землю, где уже правят древние, разве ты их не слышишь? Они поют, зовут к себе, прямо оттуда, всегда пели, – он почти ласково гладит траву, поднимая в воздух облачка пыльцы и мелких насекомых: скоро и они умрут, ненадолго спасённые проливным дождём. Как облегчение для больного в терминальной стадии перед своим последним вздохом и подписью завещания.
[indent] Первые капли неспешно оцарапали холодом макушку, на раскат грома Пётр уже не обращал ни малейшего внимания.
[indent] – Степняки верят, что это – спина огромного быка… А я вбил сваю, перерубив ему хребет, и сейчас он страдает, истекает ядовитой кровью, а мы её с аппетитом лакаем, вдыхаем её пары.
[indent] Дождь отливал алым – или ему просто казалось? Охристые облака гонят нарождающиеся штормы, в лицо дунул затхлый ветер, и Пётр в священном ужасе распахнул глаза: грядёт последний акт их постановки.
[indent] – Больнее уже быть не может, мой друг. Я должен понести наказание за свою гордыню, ты не позволишь этому случиться сегодня – так что с того, это случится завтра.
[indent] Он заговорил как фаталист – образы молодых деятелей их прогрессивного кружка художников и артистов неодобрительно зацокали языками: как же это не по-современному, Пётр, стыд и срам! Ему нечем было больше крыть, его разум спутался в тугой клубок окончательно и бесповоротно в тот момент, когда он оказался внутри своего последнего детища, что послужило завуалированной казнью, гильотиной для его мозгов: она уверенно отделила последние крупицы адекватности от существа Петра. Сизо-бурые тучи скользили низко, точно готовясь рухнуть, поглотить под своим весом всё сущее, да воссоединиться с землёй, повергая хрупкий порядок в хаос. Они все здесь на грани, держатся из последних сил.
[indent] – Прости меня, но я пуст, всё что я мог дать – то уже отдал…
[indent] Он поднимает распухшие красные веки, ресницы слиплись от влаги, и Пётр машинально хватается за руку, как привык это делать всё своё безрадостное существование. Он привык браться за грубую ладонь брата, та была что молот, но тонкая кисть бакалавра была серпом – Пётр берётся за неё и ему хочется кричать от боли, чувствуя, как орошает землю его кровь. Пальцы холодные, точно металл, Пётр карабкается вверх, цепляясь за отворот плаща, и ноги его едва слушаются.
[indent] – Страсти какие… Unskyld for mig, я говорю лишь на датском и... Мне так жутко, смилуйся, ты же врач, ты лучше знаешь, куда ударить, чтобы быстро утекла вся кровь! – это даже не крик, последний горячечный сип, опаливший чужие скулу и ухо, и Пётр роняет голову на плечо Даниилу, стараясь только не повиснуть всем весом. Одна рука беспомощно хватается за предплечье, другая так и стискивает, точно паук муху, отворот плаща змеиной кожи.
[indent] С первыми его надтреснутыми всхлипами на землю обрушивается свинцовым шквалом дождь.

+4

7

ᴅɪᴇᴛʀɪᴄʜ- sɪᴇʀʀᴀ ʟᴇᴏɴᴇ ネーヴ
- - - - - - - - - - - - - -

петр. не то гений, признанный лишь в этом богом забытом городке, для жителей которого он построил настоящее чудо из бумаги и хрусталя. не то безумец, вздумавший тягаться с законами природы и ожидаемо проигравший в итоге. все утописты подходили под это описание. все они бросили вызов судьбе, создав чудовищных химер, вызывающих у одних – восхищенный трепет, у других – презрение и ненависть. и все они готовы были скормить своим химерам миллионы человеческих душ, лишь бы они жили и продолжали творить чудеса. многограннику петр пожертвовал собственное сердце, в надежде, что его будет достаточно. а когда понял, что ему не утолить голод его создания – залил свои глаза твириновой зеленью, в надежде на искупление.

как бы даниил не ругал андрея за его деструктивность, он был ему благодарен как минимум за то, что он не подпускал к петру самозванку и гаруспика, ложную пророчицу и шавку инквизитора, и не давал их едким речам достигнуть ушей петра, сыграть на его раскаянии, их рукам – вылепить из него фанатика своей веры. стаматин раскис, как глина под дождем. что хочешь – то и делай с ним. клара бы сделала из него быка на убой ради своего безумного чуда. артемий заставил бы перед блоком сознаться во всех тех злодеяниях, в которых он не виновен, признать многогранник – отвратительным чудовищем, повинным в начале этого мора, а не прекрасным венцом утопии. даниил рвал их письма и бросал в костер. ему не было жаль – пусть сгорят. а у него свой выбор. и петра они им не отдаст.

- орудие… я – коса, а не кисть, петр. и я написал это полотно кровью. кровью этого города. почти вывел формулу его уничтожения, совсем чуть-чуть осталось, я знаю.

бакалавр устремляет взгляд в черные небеса, смотрит вдохновленно, будто ждет, что следующая ослепительная вспышка молнии станет последней недостающей переменной в его уравнении, пройдет сквозь грани хрустального цветка и сотрет город в порошок, но она лишь на миг отражается в его глубоких карих глазах алым. алым, как его хозяйка. как нина, как мария. и город трепещет не то от нависшей над ним грозы, не то от взгляда дикой нины, смотрящей на него правым глазом марии и левым – бакалавра. будто они оба – ее дети, брат и сестра. алые.
забавно вышло. в данковском все видели спасителя, героя из столицы, а он привел за собой смерть.

- я вас уже ни на кого не променяю.

даниил почти улыбается, но одергивает себя, превращает улыбку во вздох облегчения, снова смотрит на петра, вгрызающегося пальцами в землю, будто прося прощения за то, что пустил ей кровь, за то, что вбил ей в сердце хрустальный цветок, который убил все остальные цветы. бакалавр хочет коснуться рук стаматина, оторвать их от этой проклятой земли и направить к небу, ставшему колыбелью для многогранника, к собору, ставшему домом душе евы. даниил надеялся, что у нее все получилось. она умерла не напрасно.

- интересная аллегория, но абсолютно бессмысленная. мор начался не из-за тебя, петр. и не из-за многогранника. мне бы еще пару дней и будут у меня доказательства, - а вместе с доказательствами – смертный приговор городу и инквизитору. блока-то помилуют, кинут из огня да в полымя, и самозванка уйдет за ним. бурах пусть остается почивать на развалинах.

даниилу жаль стаматина, на самом деле жаль, но не сердцем, а умом. если бы у данковского было сердце – он бы отпустил. сострадающее сердце могло даровать долгожданный покой, а беспокойный ум – только силы, чтобы сражаться дальше. но вместо сердца у даниила в груди холодная мраморная мышца, насос, лишь разгоняющий кровь по венам и артериям. чувствовать и сострадать он не умел, а степнячьи поверья были для него не более, чем любопытным суеверием.

- не бык это, а шабнак ваш ненаглядный. все его в городе ищут, а он под ногами прячется, - шипит данковский, ловит руку петра в капкан, как только тот решается, держит крепко, больно, но помогает подняться и удержаться на слабых ногах.

архитектор умоляет его, просит покончить со всем, оборвать его жизнь. говорит, как больно ему существовать. но бакалавр непреклонен, он не позволит петру умереть ни сегодня, ни завтра, ни через год.

- очнись, ничего ведь еще не кончено. ты никому не должен. мы никому не должны, - даниил хватает стаматина за плечи и несильно встряхивает. петр словно кукла в его руках. он оступается, но удерживается на ногах, чертыхается в сторону, в землю, как будто это она твириновыми побегами оплела его ногу и потянула к себе, обидевшись на его слова. - …зараза.

петр карабкается по нему, точно кот по шторке – то и дело грозится сорваться вниз. данковский первое время пытается увернутся, переставить руки петра, когда его перепачканные землей пальцы вцепляются ему в предплечье. не потому, что ему неприятно, не потому, что хочет оттолкнуть. отвык он от всякой близости и эти неловкие объятия казались ему чем-то неестественным, но даниил быстро перестает бороться, сам подхватывает петра под руки, чтобы он твердо стоял на земле, не боясь упасть.

когда под аккомпанемент оглушающего грома начинается дождь, бакалавр все-таки вспоминает про чертежи, оставленные на земле. нет, ей он их не отдаст. аглае – придется, но перед этим он очень тщательно изучит их сам. он не отпускает петра – лишь переносит его вес на свое право плечо, а сам быстро подбирает скатанные вымазанные в грязи рулоны и прячет их под плащом.

- петр-петр, - приговаривает данковский совсем тихо, гладит успокаивающе по сутулой спине, позволяет повиснуть на себе – стаматин совсем легкий, даже измотанный даниил дотащит его на горбу до его дома в земле или же до омута. – пойдем скорее домой, петр, я провожу тебя.
капли барабанят по темечку, даниил убирает со лба мокрые пряди и аккуратно, но решительно тянет трясущегося стаматина за собой, закинув его руку себе на плечо и придерживая его за бок. петр не упирается, не пытается вырваться, видимо знает, что бесполезно. данковский найдет еще хоть тысячу аргументов, логичных и правильных, но это будут не те слова, которые петру нужны. он не мог полностью избавить архитектора от опустошения и снять с его плеч груз вины, мог только дать лекарство, а принять его или нет, бороться с болезнью или нет – это петр должен решить самостоятельно.

дождь смывает грязь земную и заменяет ее новой – небесной, смывает запах твирина с петра, запах чумы и сигарет с даниила, но оставляет им обоим изможденность, глубокие черные круги под глазами, оставляет в городе песчанку и кровавые нарывы на зданиях и телах зараженных.

- не хватало мне еще тебя от простуды лечить, - данковский пытается сморгнуть капли с ресниц, чтобы видеть дорогу. на улицах совсем опустело. и даже не из-за ливня. просто город почти вымер. времени совсем мало – это было ему напоминанием, толчком в спину. – андрей с меня шкуру снимет, пошли скорее, не глупи, пропадет он без тебя, а ты – без него.

нет, не снимет, конечно, но даниил надеялся именем брата вернуть петра в реальность, вытянуть того из степнячьих сказок, что так плотно засели у него в голове. и где только наслушался? у бутылок с твирином выведал? хотелось сказать, чтоб бросил всю эту дурь степную, но данковский молчал, не хотел ядом больше капать. хватит петру отравы, на всю жизнь хватит.

змей оплетает ворона с переломанными крыльями, в кольцо берет, но не сжимает. клыки полые показывает, но челюстей на шее не смыкает. знает, что срастутся крылья. еще полетит.
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

Отредактировано Daud (28 октября, 2018г. 16:19:32)

+4

8

Massive Attack - Angel

Он часто и дробно кивает, даёт понять, что слушает и слышит. И что полностью согласен с Даниилом: в земле и кроются корни всех бед, она порождает грязь, испражняясь на саму себя, травя своих раздражителей – люди для её жухлого полысевшего горба что блохи. Эту простую истину он познал ещё ребёнком и юношей: он видел, как зубастая пустопорожняя пасть с аппетитом поглощала таких же, как и он, молодых, амбициозных, и не оставляла после себя ровным счётом ничего – если не брать в расчёт надгробного камня.
[indent] – Земля просит непозволительно много, тебе не кажется? Она хитра, забирает своё, руководит чужими руками, она говорящая, она живёт и дышит… – Пётр цедит эти слова сквозь зубы, глядит в чужие глаза, до невозможности распахивая свои собственные – на, мол, увидь то, что вижу я, бакалавр.
[indent] Где-то глубоко внутри вместе с призрачной трезвостью просыпались крупицы злости. С этой злостью он рвал и метал свои же отвергнутые проекты прямо на контрольных обходах в конце семестра, плюясь ядом в профессорские сухие морды, швырялся белыми крыльями мертворождённых идей с моста и прямиком в канал, прошивший насквозь Столицу. В груди медленно занимался смех – а с этим смехом он прикуривал сигарету в мундштуке от своей курсовой работы по композиции: с тлеющего картона на него глядело лицо канонической святой из религиозных сказок.
[indent] Там богохульство казалось весёлой игрой. Вдали от ужасов неповоротливой, но всё же неумолимой машины с именем «Природа», ему казалось, что не насмехаться – это преступление. Он был рождён для того, чтобы переворачивать всё с ног на голову, кромсать нити, сшивая их заново в непривычную обывателю картину вещей – совсем как бакалавр, кто пошёл войной с самой Смертью, той, кто была сестрой этому земляному пульсирующему монстру.
[indent] Но за этим откровенным хамством, за этой смелостью бросающегося грудью на амбразуру солдата – когда он жёг классику и танцевал на скелетах замшелого академизма – прятался тот самый детский страх, что однажды он проснётся в прямоугольном ящике, погребённый заживо, окружённый бесконечным океаном почвы. Никто его не вытащит, он будет слушать, как рыдает где-то сверху Андрей, пытаясь задушить всхлипы в закушенном до крови кулаке – а может, он лишь безразлично притопчет сверху землю? Об этом ему думать не хотелось, становилось ещё дурнее, ещё больнее и жутче – Пётр до скрежета стискивает зубы и смаргивает с ресниц слёзы.
[indent] – Можешь бросить их, я знаю все замеры наизусть… Поднимешь меня впотьмах – нарисую не глядя… – он неуверенно переносит вес своего тела бакалавру на плечо, ноги осклизло хлюпают во вмиг набухшей жирной земле – скоро из неё вылезут кроваво-красные черви.
[indent] Данковский всё равно бросается спасать несчастные кальки – пусть – Пётр лишь качает головой и с прядей срываются мутные струйки дождевой воды. С остервенением бакалавр цепляется за его тщедушное костлявое тело, намертво проспиртованное – даже если очень захочет, не заболеет – и Пётр послушно волочит ноги, размазывая по омытой мостовой грязевые кляксы. Он думает, что ему больше ничего не остаётся, Даниил сильнее, Даниил знает, что нужно делать в таких случаях – совсем как Андрей – и точно мешок он тащит Петра до его убогого жилища, практически пустого, лишённого последней гармонии, мимикрирующего под самый захудалый столичный притон.
[indent] – Андрей… – упоминание имени, которое стало первым словом, которое Пётр вообще произнёс в своей жизни, придало немного сил, сознание придумало невидимый братов фантом, что следует за ними с бакалавром по пятам, остерегая, охраняя.
[indent] – Почему он не пришёл?.. – вопрос в никуда, Пётр не требовал ответов, ему хотелось лишь чтобы этот холодный проливной зуд отстал от его кожи, чтобы рубашка противно не липла к занемевшему телу, и чтобы горло опалила стопка горячительного.
[indent] – Зачем тебе это надо? Забрал бы эту пакость, я же знаю, тебе чертежи нужны, а с меня какой тебе прок? Мало ты тел натаскался… – Пётр кашляет, в глотке пересохло, мутная пелена чуть рассеивается перед его взором, что является предвестником скорой головной боли, –… мало боли насмотрелся… Ещё и в меня вцепился, чертяка…
[indent] Он не злится, по крайней мере, не на Даниила, лишь каркающий тихий смех вырывается из его горла, когда Пётр предпринимает неловкую попытку отлипнуть от бакалавра и доковылять на неведомо откуда взявшемся энтузиазме до дома сам. Ветер, воя, гулял меж домов, его собственный голос терялся в этой грозовой трескотне, но Пётр хорошо мог слышать натужное дыхание Даниила – бакалавр смертельно устал, и это понимание принесло Стаматину очередной острый укол. За что он был награждён хоть какой-то совестью?
[indent] Не должно у великого творца её быть, точка. Всё, что он ни делает – всё благо, в этом не должно быть ни малейшего сомнения, его дела, даже если и влекут за собой страдания, всегда дела правые, заслуживающие этих страданий. Современные философы, разбивающие прежние лицемерные основы этики и морали запихивали в юные умы свои издания, те с удовольствием примеряли эти платья разрушителей, отречённых и нигилистов – там, в тепле кабацких сизых дымов и наркотических накачек до помутнения рассудка.
[indent] Пётр кривит губами – сунуть бы все эти доморощенные «Лица-нашего-Времени» в этот котёл с кипящей заражённой кровью, заставить глотнуть дыма от сожжённых тел, и он бы посмотрел, что бы на это сказал их хвалёный футуризм. Только Даниил мог его понять, только он знал, что это такое – пропускать сквозь себя смерть, настоящую, а не завязанную на метафорах, на не_горящих рукописях да бессмысленном сотрясании воздуха лишь поношения предков ради.
[indent] За стальной рябящей стеной он угадывает очертания своего дома – убери эти леса с облицовки, и Пётр даже не узнает эту трёхэтажную уродливую каракатицу: большая часть архитектуры Города-на-Горхоне Петру категорически не нравилась и его дом исключением не был. Едва они достигают порога, и он пинает дверь с сеткой рассохшейся серо-зелёной краски – та с треском распахивается внутрь, порывисто виляя на петлях.
[indent] – Андрей! – едва вваливаясь всё ещё пьяной поступью внутрь прихожей, вопит Пётр, но ответом ему служит прокатившееся вверх по винтовой лестнице эхо. Они с бакалавром здесь были одни.
[indent] – Где его черти носят… – Пётр нервно грызёт щёку с внутренней стороны, жуёт собственные губы, очевидно, недовольный отсутствием близнеца.
[indent] – Прошу тебя ко мне на коктейль, если, конечно, я найду что-то такое, чем смогу тебя достойно уважить… – подошва хлюпает по стоптанной каменной лестнице, на стыках скапливаются холодные дождевые лужицы, и Пётр, идя вверх по спирали и держась за стенку, выдергивает из брюк края белой рубахи – те ещё были сухими.
[indent] – Стол – весь в твоё распоряжение, бокалы достану, не отказывай себе ни в чём, что может предложить тебе эта дыра копеешная, – дверь на его этаж была распахнута, сквозь проём на него глядел зленолицый скульптурный портрет, сильно отдающий фовизмом: сейчас Пётр даже и не вспомнит, при каких обстоятельствах сваял это чучело, был ли трезв и пускал ли чего по своей крови.
[indent] Он стягивает рубаху через голову и небрежно швыряет в морду скульптуры – мокрая ткань тут же облепляет лишённого всякой анатомии истукана. Сумрак его лачуги едва рассеивался рыжим светом настенных ламп, какие-то из них давно перегорели, в поддержку им был лишь слабый свет смурного сивого неба – Пётр ёжится и закрывает окно, отрезая себя и Даниила от внешнего мира: с его Апокалипсисом и болью.
[indent] Со спинки стула он снимает оставленный плащ – дом он покидал в сумбурной спешке и смешанных чувствах, а потому забыл о верхней одежде – и накинул себе на голые, покрывшиеся мурашками плечи. Из шкафа он выуживает два увесистых стакана, одним таким, при желании, в пьяной драке можно проломить череп – так Андрей ему говорил. Пётр их с оглушительным стуком ставит на стол, и звук этот разлетается по закрытым паутиной и теменью углам комнаты.
[indent] Из центра на Даниила глядела неизменная ванна, к которой не подводилось труб и какого-либо конкретного смысла – очередное вычурное хулиганство, чтобы помозолить глаза. Пётр нашаривает на ощупь под дубовым столом початую бутылку густого твирина, прикидывает, что этого пока что хватит, а потом – кого интересует, что будет потом?
[indent] Главным образом из-за нелюбви Петра к мыслям о слове «завтра» он и оказывается в эпицентре катастрофы: да даже там умудряется в перерывах между истерическими заломами рук и закатами глаз пригубить чего-нибудь с горла, будто и не происходит ничего. Этот фарс с по-дворянски скованным поведением, прямой спиной, точно линейку меж лопаток привязали, был лишь лирическим отступлением: в любой момент бутылки вновь могли полететь в стены, а пьяная голова понесла бы его чёрт пойми куда. Затишье перед бурей как есть.

Отредактировано Peter Stamatin (30 октября, 2018г. 05:52:20)

+4

9

warmer - the noises she makes in their bed
- - - - - - - - - - - - - -

данковский благодарит небеса, землю, всех шабнаков, мар и прочих существ, обожествленных степняками и всеми другими народами за то, что петр все-таки прислушался к его словам, покивал даже осознанно, что-то проскрежетал, плетясь рядом. в высшие силы бакалавр не верил – он их понимал, как ученый пытался понять мир вокруг него, представить его в виде системы или механизма, не задумываясь о том, какие аномалии происходят внутри. аномалию ведь тоже можно понять, просчитать, перенести на бумагу, разложив на составляющие. так и с землей, и со степняками, ведь они – аномалии, не более. занятые, безусловно, но не более того. даниил тратил на них время, только потому что без этого никак, слишком прочно они сплелись в теле этой химеры, слишком плотно вросли друг в друга, так, что даже острый, словно скальпель, ум бакалавра их друг от друга не отделит. да это и не нужно было. такое существо нужно было мыслить целиком, а не частями.
по-разному они с петром все вокруг воспринимали, разными словами выражались, и несмотря на это были согласны друг с другом во всем. смотрят глаза серые тусклые через зелени твириновой призму, блестит в них вдохновение погасшее, пламя, скорбью и виной задушенное. смотрят глаза карие таинственно, чернотой непроглядной заплывшие, теплятся в них воля и ярость алые, холодные, любого огня больнее обжигающие, любой пули сильнее ранящие. но оба взгляда на одно обращены, оба одного и того же жадно ищут, на свой лад переиначить хотят, свою истину извращенную навязать, в землю колом вбить, в клетку чудо посадить, неизбежность победить.

даниил на город смотрит, как на смертельно больного, а не как на разносчика чумного и виновника всех бед их, знает уже будто, чувствует, что земля в своем чреве гниль сокрыла, а потом вся эта мерзость по корням трав степных, как по веревочкам, на поверхность вылезла.

- я понимаю, когда ты говоришь, что многогранник вскрыл язву на теле земли, но все это представляется мне иначе. если почва отравлена, то и жить здесь нельзя. осталось только найти этой теории подтверждение и предоставить полководцу, - данковский помогает петру протиснутся в щель в заборе, стряхивает дождевые капли с блестящего от влаги дождя, оглядываясь на одинокий монумент, поросший степной бурой травой, лестницу в никуда. скоро ее тоже сожрет земля, размельчит корнями камни и бетон, как зубами, и проглотит, превратив в песок и сделав частью себя. – ты прав, петр. свое пусть забирает, а наше я ей не отдам.

ни многогранника ей не видать, ни порученных даниила, ни его самого.

а «наше» - твердо звучит, правильно. как будто и не расходились дорожки у бакалавра с архитекторами и только что шагнули они за порог столичного университета все вместе в последний раз. нет, тогда данковский и предположить не мог, что встретится со стаматиными еще хоть раз. несомненно, услышит о них, как и они о нем, но не пересечется. может, права была юлия в том, что растягивается судьба, как паучья сеть, и тонкими прозрачными нитями, звенящими на ветру, души соединяет? с люричевой даниил во многом бы поспорил и это, несомненно была бы приятная дискуссия, жаркая, но порой он ловил себя на мысли, что почти готов с ней согласиться в некоторых вещах. вот-вот, да не совсем.

- нам же лучше, если инквизитор узнает из этих чертежей меньше, чем я, - кивает петру данковский, вновь бесстрашно становясь своему приближенному опорой. стаматин кажется неестественно легким и от этого даниилу делается дурно. как же сильно он выжег себя этим гадким твирином, что исхудал так и даже смертельно уставший его на себе без особого труда тащит? – эмиссар властей умна… пока мы союзники, но прошу, остерегайся ее.

лилич несомненно помогла ему, направила по нужному пути, раскрыла перед ним карты властей, раздула почти потухшее пламя надежды и борьбы, в общем, сделала все, чтобы к себе расположить. но ее интерес к многограннику настораживал. данковский помнил ее слова, те самые, о том, что она – орудие закона. толковать можно по-разному, но вот многогранник всем законам был не просто пощечиной, а грубым ударом под дых, ядовитым плевком в лицо. поэтому бакалавр и не мог довериться ей до конца.

- придет еще, куда денется, - даниил не успокаивает, говорит уверенно и четко, потому что знает андрея – этот за брата один со своей навахой на войну пойдет, даже против непобедимого блока. надо было второго стаматина за шкирку хватать и с собой волочь, но тогда данковский еще был уверен, что это помогло бы, а не усугубило ситуацию. пусть денек порознь побудут – ничего не станется. а завтра уж решат как-нибудь все свои неурядицы или хотя бы миром разойдутся. конечно, на то, что в этот раз неприятности, стойко ассоциировавшиеся у бакалавра с фамилией стаматиных, обойдут его стороной, он не надеялся.

- нет. чертежи нужны лилич, а мне нужен мой порученный. без тебя, петр, не выйдет ничего. так мария думает, так думаю и я, - самодеятельность петра даниилу не нравится, но запрещать ему он не собирался, хотя так стоило бы поступить ответственному врачу, когда пациент проявляет слишком много инициативы. они уже прошли больше половины пути, но данковский все равно держится рядом, на случай если петра вдруг подведут его слабые ноги или похмельная голова.

бакалавр прячет шею в высоком вороте плаща, сильнее кутается в свою чешую, из-под покрова которой стаматин сбежал, наверное, боясь клыков и яда, или же его загнанное дыхание, сутулая спина и бледное лицо – симптомы истощения, не давали совести архитектора покоя. над последним предположением даниилу хотелось рассмеяться звонко и чисто, на редкость приятно, как у него получалось раньше. сейчас из его разодранной глотки вырвался бы лишь негромкий хрип.

пустое нутро жилища стаматина встречает их теплой затхлой сыростью, облупившимися стенами и эхом надорванного голоса своего хозяина. данковский спешно закрывает входную дверь, выдохнув почти с облегчением. холодный дождь немного снял жар с его напряженных мышц, а ветер продул больную голову, избавил от ненужных, сеющих смуту, мыслей. стихия осталась там, снаружи, и лишь стук капель по черепице да редкие раскаты грома напоминали о буре, поглотившей город.

- буду рад, - бакалавр соглашается не раздумывая и поднимается следом за петром, неуверенно карабкавшимся по винтовой лестнице. пока ему должно оставаться под наблюдением – даниил так бы и сказал, будь они в столице, и от выпивки точно отказался бы. доктор ведь. но обстоятельства сейчас были иные и решение остаться было не столько навязано данковскому клятвой гиппократа, сколько его собственным желанием, прихотью.

сбрасывая змеиный плащ с плеч и вешая его на спинку стула, даниил задевает сапогом пару пустых бутылок, все еще хранящих терпкий аромат твирина, но не роняет их. он аккуратен даже в откровенном бардаке, который и представляла из себя квартира петра, чертово столичное воспитание – и мором не вышибить. краем глаза данковский наблюдает за стаматиным, пряча от него обеспокоенный взгляд, по привычке закатывает рукава рубашки до локтей, как будто собирается оперировать, даже осанку держит - старается забыть обо всем, что происходит сейчас за глухими стенами дома петра. сколько бы раз бакалавр не оказывался здесь, все равно задерживал взгляд то на искривленном каменном лице, которое сейчас скрылось под мокрой рубашкой петра, то на чугунной ванне, невесть зачем оставленной посреди комнаты, точно венец этой странной композиции. даниил, опять же, не спрашивал зачем это все – слишком хорошо он помнил стаматиных с университетских времен.

надругательство над искусством! – кричали вслед стаматиным.

еретичество и безумие!  - твердили данковскому коллеги.

а ответом на все нападки и гонения были чудеса. неправильные, невозможные чудеса. отрицающие гравитацию и все геометрические теоремы здания. воскрешение мертвых и непризнание смерти как таковой. ненавистников у них было столько же, сколько и обожателей, но, к сожалению, среди первых были власти. конечно, это все их расчет. даниил до сих пор во всех подробностях помнит день, когда танатику приговорили к смертной казни. письма его оставались без ответа, а писал он в столицу каждый день, что означало, что огню предали не только его исследования. с другой стороны, смерть танатики прибавила данковскому огня, ярости, желания спасти воплощение их общей со стаматиными мысли.

- твирин… никак не научусь его любить, - бакалавр усаживается за стол и расстилает слегка проеденные дождевой водой кальки на столе, после придавливает края принесенными петром стаканами. – не могу забыть вкуса столичного вина. а ты помнишь? это же его мы тогда налакались, когда тебя, культурного революционера, мы снимали с фонарного столба, андрей отправил в больницу шестерых человек, мне сломали нос и очнулся я после этого всего… о! вот точно в такой же ванне. не помню у кого даже. благо, что один. дрянное было вино, но в голову било хорошо. я все бы отдал за глоток.

придвинув к себе керосиновую лампу, даниил зажигает тусклый огонек, и подперев ладонью щеку, утыкается жаждущим взглядом в раскладки многогранника. давно он хотел взглянуть на него на бумаге, в разрезе, проследить каждую линию, просчитать каждое ребро, сопоставить каждую грань. бакалавр с большим усилием заставляет себя отвлечься от чертежей и поднять взгляд на петра. едва ли его молчание было хорошим знаком, но о многограннике даниил говорить не решается, хоть и хочется до невозможности. восхищение его уже переполняло, а он всего лишь начал разбираться в хитросплетениях граней. впрочем, если это было ценой спокойствия петра – данковский не думая ее заплатит.
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

+4

10

Akira Yamaoka & Joe Romersa - Cradel Of Forest

«Зазря освистанная ты моя гадюка», – думает Пётр, упираясь ладонями о край стола и глядя на Даниила, что вцепился в чуть поёжившиеся от контакта с водой чертежи. Это – всё, что осталось от тяжеловесного массива материала по Многограннику, который так долго собирался Петром: там и акварельные отмывки, и выполненные гризайлью клаузуры, и всё это на хорошей бумаге, по правилам натянутой на деревянный планшет. По всему этому можно было бы делать выставку, если бы Пётр не разломал каждый стенд, не залил топливом да не чиркнул спичкой: чертежи остались в живых только благодаря тому, что Андрей сообразил их уволочь – как-никак, а его дитя тоже.
[indent] – Как будто я твирин люблю, – усмешка кривит его лицо, серое и поникшее, даже улыбка его не красит, скорее, коверкает, превращая в воплощённый оксюморон: точно то – танцующий джигу покойник. Пётр ведёт острыми плечами, внимательно смотрит за движениями Даниила, и разум дорисовывает стрелки вектора, к коленям, локтям, объятым белой тканью закатанных рукавов. Каждый, кто был причастен к их великому делу, к этому строительству Нового Эдема, был по-своему идеален, что противоречило всем понятиям природы: она создала Золотое сечение в раковине улитки, но между тем не выносит симметрии, к которой так стремится человеческий разум.
[indent] – Впрочем, только он позволяет мне ненадолго перестать мыслить, а следовательно – Существовать, с большой буквы, я имею ввиду, – Пётр плещет твирин в один из стаканов, неаккуратно настолько, что алкоголь, поднявшись по стенке, чуть выплёскивается на край технологической рамки чертежа. Улыбка его из ломаной кривой на мгновение преображается в почти печальную дугу – так улыбаются ностальгирующие по молодым годам старики, когда музыка была только живой и не записывалась на восковые цилиндры фонографа.
[indent] – Вино, говоришь… – Пётр чуть хмурится, отрывает взгляд от стакана – уровень твирина в нём почти дошёл до отметки, где заканчивается эстетское смакование и начинается алкоголизм – и левая бровь его вздёрнулась, будто в озарении.
[indent] – Будет тебе вино. Столичная разбодяженная дрянь, компот со спиртом, лучшее и единственное в Городе, – он тихо смеётся, ненадолго загорается, будто искрящая молния, и припадает к нижней полке стеллажа, выгребая оттуда горы хлама, пыли, папок с эскизами и ушедшими в стол юношескими наработками: где-то там были и сценографические кальки к театру Бессмертника.
[indent] – Я болен, Даниил, я знаю, меня признали почти невменяемым… Но тем и проще, с идиотов спросу меньше, – Пётр лихорадочно шарит рукой, запуская её по плечо в тёмное пространство, и, наконец, находит то, что искал: бутылка отзывается глухим плеском и отсветом ультрамариново-синего стекла – вкупе с ало-чёрным этикетажем она выглядит вычурно и отдаёт лобовым китчем.
[indent] – Но даже я думаю о чёрном дне, а сегодня он такой, самый что ни на есть чёрный, ничем не отмоешь, – признаться, про эту бутыль он успел порядочно забыть, однако, странно было, что он сохранил её, не откупоренную, хоть и пыльную, хоть и исцарапанную со всех сторон: аспидный мотылёк с изображениями черепов на крыльях глядел на него с неизменным безразличием.
[indent] Он ревниво оглядывает Даниила, тот, кажется, пропустив слова Петра мимо ушей, упёрся взглядом в изломы чернильных линий, в обозначения и пометки, оставленные каллиграфическим почерком – даже в почти бессознательном состоянии Пётр умудрялся держать идеальную линию и соблюдать расстановку нажимов пера. Он поднимается на ноги – слишком порывисто и от этого кружится голова, и почти силком привлекает внимание обратно, к своей персоне, вероломно сдвигая свой наполненный стакан с края кальки – она с тихим шелестом закатывается обратно в рулон цвета слоновой кости.
[indent] – Полно те, насмотришься ещё, не убежит, – Пётр берёт с края стола затёршийся штопор, срывает зубами цветастый бумажный колпак с горлышка, плюётся им в воздух, точно кровью, и привычным движением ввинчивает штопор в пробку.
[indent] – Я вот устал эту дрянь видеть, и во сне, и наяву, и нет мне с неё покоя, не знаю даже, почему, – конец фразы тонет в оглушительном хлопке выдёргиваемой пробки – за внешней тонкокостностью тела Петра скрывается неожиданная сила.
[indent] – Лучше бы и дальше как дворовый кот лазил по фонарям да воевал с жандармами, ей богу, – Пётр плещет вином в стакан, забывая извиниться за отсутствие фужеров, держа горлышко высоко и направляя от себя с видом ресторанного критика. После настойчиво поднимает посудину, позволяя кальке полностью свернуться спиралью, и вручает её Даниилу, едва ли не тыкая в грудь – Пётр чувствует обиду и острый недостаток внимания. Многогранник – безразличная тара для чужих бесплотных фантазий, вместилище памяти, скорлупа, где свой приют смогут найти призраки снов, застыв там, как насекомое в янтаре. Этой стекляшке было всё равно, не то, что Петру, в отличие от своего детища он всё чувствовал, и главным образом – непрекращающуюся боль. Оттого он злится, вцепившись пальцами в стакан – будь это фужер тонкого хрусталя, то пол уже давно бы был окроплён кровью вперемежку с твирином.
[indent] – За тебя, душа моя лютая, и за твою неминуемую победу, – тихий звон соприкосновения стекла о стекло и вот твириновка приятно обжигает горло, Пётр жмурится, чувствуя, как в голове постепенно утихает бой молота его сердца.
[indent] – Правда ведь, не могу понять, за что вы его так обожаете. Он несёт разрушение и раздор, прямо здесь я зарезал человека за то, что он смел обвинять меня в художественном еретичестве и нападать на Многогранник, о чём я немедленно пожалел, скрывать не стану.
[indent] Слова полились из него молитвенным речитативом, признание собственной вины, которое не должно было звучать ни при каких обстоятельствах – даже Андрей эту вину не признавал, хотя прекрасно знал, от и до, весь состав преступления.
[indent] – Этого не должно было происходить. Этого не было в моих проектах, ты хоть где-нибудь видел там обязательную пометку о необходимости кровопролития для того, чтобы Многогранник жил? Нет! А кровь всё равно льётся, – Пётр присаживается на край стола и отчаянно опрокидывает в себя остаток отмеренной дозы твирина – да подливает себе немедля ещё.
[indent] – И я хотел попросить тебя… Не говори Андрею, что я хотел сделать, умоляю. И так много боли я ему принёс, того не ведая, скотина… – Пётр скашивает взгляд на Даниила, чуть смягчаясь, улыбаясь ему и проводя рукой по кальке, расправляя её – почти любовно.
[indent] – У меня была мечта, а превратилась она в пень для рубки голов. Как же так случилось, Даниил? Может, хоть ты мне скажешь.
[indent] Пётр прижимает каёмку стакана к губам, но не пьёт, ожидая ответа.

Отредактировано Peter Stamatin (9 ноября, 2018г. 12:13:48)

+4

11

бакалавр проводит по грани стакана пальцами. медленно, изучающе. нет, хрусталь многогранника совсем другой – холоднее, но при том живее. пока даниил никак не мог это объяснить, что его, несомненно, злило, но каждый раз, когда он резким движением стягивал с руки черную кожаную перчатку и дотрагивался до многогранника, он совершенно точно ощущал чье-то незримое присутствие. как будто кто-то теплым своим дыханием грел ему шею и затылок, но, когда данковский оборачивался, перед его взором открывалось лишь бурое степное море. с ним играли – это точно. но не со злым умыслом, не чтобы подразнить, скорее, с ним обходились как с чрезмерно любопытным ребенком, которому еще надо дорасти до того, чтобы полностью понять правила игры. поэтому, когда сквозь непрекращающуюся мигрень, навеянную степным дурманом, тяжелым осадком осевшим в мозгу, к нему вдруг пробивался раскатистый женский смех – он обиды не таил и злости не предавался.

когда он касается бумаги, то ничего не слышит и не чувствует. когда смотрит на чертежи, то понимает лишь как устроена скорлупа, но не работа органов. ему хотелось больше. хотелось объять все прямо сейчас – надавить рукой на стекло и войти в него, как в воду. не в мутную речную, а в голубую океаническую. не залить глаза твирином, чтобы не видеть и не знать ничего, а освободить разум, позволить этому знанию впиться в него осколками стекла, захлестнуть волной, наполнив до краев. сейчас даниил был пуст. лишенный прошлого, он боялся упустить свое будущее. петр это самое будущее был готов отдать за даром. слишком туманны его обещания, слишком страшна неизвестность. его надо нести, как крест, но с высоко поднятой головой и пламенем в глазах. петр же согнулся под его весом, еще чуть-чуть и вовсе сломается. данковский понимал, готов был стать опорой, но не знал как, не знал, что хуже – потерять свое творение или же не смочь его постичь.

петр догорал, отдавая последние крупицы некогда обжигающего жара этому миру. проблема была как раз в том, что тлел он слишком долго. заново разжечь большой костер, задушенный пеплом, будет непросто. даниил же угас и вспыхнул в один момент. инквизитор должна была стать его погибелью, ее слова – последней каплей, нужной, чтобы угли остыли. так она думала, когда шла тушить дикое умирающее пламя, не зная, что обратится порывом холодного северного ветра, который будет сожран этим смертельно голодным огнем. данковский горел яростнее, сильнее прежнего. не добили его ни новости о том, что танатики больше нет, ни заговоры властей. они стали спасительной искрой. нужно было лишь найти для стаматина нечто подобное. новый смысл. новое начало.

- если бы все действительно было так просто.

даниил качает понуро головой – пока он в тупике, но он непременно найдет выход. главное приставить андрея к петру. вдвоем они не пропадут и не дадут друг другу наделать глупостей. как ни странно, порознь они были гораздо опаснее для общественности и для самих себя, чем вместе. в этом данковский убедился еще в университетские годы.

- я в тебе не сомневался, - он складывает руки перед собой в замок, слабо улыбаясь уголком губ, как улыбаются только на смертном одре самым близким, хотя они с петром плохо друг друга знали, чего уж тут. но это не мешало им понимать друг друга. – дрянь – это точно. после университета я поклялся, что не прикоснусь к ней больше. а теперь, посмотри – мечтаю о том, чтобы только аромат почувствовать.

осмотрительно спрятав улыбку в переплетении пальцев, даниил, казалось бы, забывает о чертежах и гораздо с большим интересом следит за архитектором, хозяйничавшим в лабиринте из книжных полок, пустых бутылок, графитной пыли и карандашных щепок, что представляло из себя его жилище. мог ли кто-то в этом городе подумать, что именно этот человек со своим братом совершил невозможное, построить многогранник? нет, конечно нет. они теперь видели в нем лишь безумного пьяницу, как и он сам. а даниил помнил его другим и неосознанно напоминал о прошлом, но зная, что ответ надо искать в настоящем и будущем, не пытался распалить его старым огнивом. здесь нужно иное.

он ищет ответы в посеревших безупречных карандашных линиях, проведенных рукой петра, в его неожиданно аккуратных заметках, расставленных по углам, как наказанные дети, пока стаматин не одергивает его, как залежавшуюся под солнцем гадюку за голову хватает, чтоб не цапнула, и себе в глаза смотреть заставляет. данковский удивленно откидывается на спинку стула, смаргивает наваждение, помотав тяжелой головой, и локтем отодвигает рулоны на край стола, чтобы соблазна избежать, и петр покоен был.

приняв стакан из рук стаматина, бакалавр в благодарность молча кивает. вино приятно холодит ладони через стекло, и он не может удержаться – подносит ближе к лицу и, прикрыв глаза, с наслаждением втягивает терпкий знакомый аромат. нотки дешевого табака и грифеля, несколько ореховых аккордов, дополненные анисом и свежей кровью. такое вино должно быть выдерживают не в деревянных бочках, а в стальных утробах танкеров, как ядовитую нефть. вкус столицы, как он есть – со всей ее копотью, гнилой бюрократической системой, заводным черным дымом и гнусными интригами.

- veritas victit*, - даниил поднимает глаза на петра, встречно касается его стакана своим и пьет, слегка приподняв стакан и подбородок. первый глоток ключ. язык и небо, обволакиваемые не успевшим надышаться воздухом вином, немеют. сухие трещинки в губах красятся в алый. прислонив стакан к горячей щеке и обхватив себя за локоть, данковский не решается иной раз отвести взгляд.

- я пока не знаю за что его любить, а за что ненавидеть. поэтому и интересуюсь, - он пожимает плечами, вращая стакан, как если бы он был подобающим для вина бокалом. – порой мы творим страшные вещи во имя своих идеалов. иногда они того стоят. иногда нет. я ведь не судья, петр. сам поступал так. да даже хуже – вполне осознанно ломал людям жизни, уж лучше бы отбирал, наверное. но я не жалею их и не сужу. у меня был топор – я предпочел им воспользоваться, а не получить еще один нож в спину. ради танатики я был готов и на большее.

еще один медленный глоток. этот уже мягче, приветливее.

бакалавр не судья, нет. палач, который и не посмотрит, чья шея на плахе покоится и сколько голов он уже от тел отделил. раз нужно – отрубит.

- о, если бы все хоть раз воплощалось в жизнь в точности, как на бумаге, - даниил выдыхает горькую усмешку, наблюдая, как петр травит себя этой гадкой степной настойкой. как бы он хотел ему запретить, но он не вправе, несмотря даже на свою профессию.

- не скажу, обещаю, - снова кивает, снова пьет – на этот раз много. алкоголь его немного бодрит, делает мысли легче, а слова теперь гораздо свободнее соскальзывают с языка. но обещает данковский искренне. никому ссора между братьями не нужна. врать он не станет – просто не скажет, как и обещал. да как бы петр сам не проболтался.

- а возможна ли мечта без жертвы? нужно быть достойным своей мечты, в первую очередь. что-то ей отдать. иначе она перестанет быть мечтой, потеряет смысл. мечта – это ведь что-то мифическое и далекое, как идеал, например. мы стремимся воплотить ее в жизнь, а когда это вроде бы случается, оказывается, что дел невпроворот и еще на правнуков останется.

повернувшись чуть боком, данковский упирается острым локтем в стол напротив стаматина, почти ложась, и вальяжно закидывает ногу на ногу, громко поставив початый стакан рядом с собой.

- сейчас тебе кажется, что мечта забрала у тебя гораздо больше, нежели дала, или вообще только и делала, что отнимала. но дай ей шанс, и она тебя непременно отблагодарит, - даниил приподнимается с места, наклоняется к петру, накрыв ладонью его стакан и без особого сопротивления изымает хранящее в себе густой твирин стекло, ставит обратно на уголок кальки, откуда петр его забрал несколькими минутами ранее, не отбирает, не пытается запретить, скорее отговаривает. в чертежи данковский больше не смотрит, а ждет, что стаматин сам на них взглянет, а сам глаз черных с петра не спускает. нет-нет, да надеется, что промелькнет в его глазах искорка, может не та, что заново его зажжет, но станет обещанием, надеждой.

- рано ты и себя, и его заклеймил.

*истина побеждает
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

+2

12

IAMX - Sorrow

Пётр позволяет отвести его руку, аккуратно разжать пальцы и забрать стакан со степной отравой. Он смотрит перед собой мутным взглядом, в котором плещется не то безграничное счастье, не то невыразимое горе – точно не разобрать, отчего именно хочется расплакаться – но там, на дне зеленоватой дымки ворочалось и ныло удивительное в своей силе чувство. И Петру почти страшно – он и не думал, что всё ещё способен ощущать нечто подобное.
[indent] – Я бездарь… – он не лукавит, не погружается в острый приступ нарциссизма, скашивая взгляд на перекрестья графитовых линий, по его надломленным над переносицей бровям и влажным глазам даже ребёнок бы понял – Пётр принимал это за истину.
[indent] – Я хотел строить не мёртвую красоту, мне хотелось оживить по-настоящему что-то, что только кажется живым, – язык его уже начал заплетаться, его слова путались между собой, постепенно ниспадая обратно в состояние горячечного бреда – частого провожатого delirium tremens.
[indent] – Что ты чувствуешь, когда видишь Многогранник, когда касаешься его поверхности? – взгляд Даниила цепок и решителен, его мечта – как отбойный молот, призванная разрушать возведённые стены прежних устоев. Таким как Пётр и Андрей оставалось только помародёрствовать на этих руинах, расчистить себе поле для их эфемерных игр с реальностью, вооружиться молотком и гвоздями да начать строить.
[indent] Детище Петра сначала было холодным, точно труп, точно множество других его мертворождённых братьев-выкидышей – они были разбросаны по Городу-на-Горхоне как гниющие органы. Ему было досадно и противно – Пётр в сердцах переворачивал доски с чертежами и бросался брату на шею, разбивая себе кулаком грудь – как же это больно, когда родитель хоронит своего ребёнка.
[indent] – Я отец мертвечины. Я трогал её и изучал, но не слышал этого биения, какое есть здесь… – он проводит по бьющейся на шее сонной артерии в обрамлении из канатов напряжённых мышц, – …или здесь, – кончики пальцев теперь уже глухо стучат по грудине Даниила, под которой изводилось в бешеной пляске сгорающее заживо сердце. Почувствовав это буйство необузданной жизни на расстоянии десятка дюймов, Пётр испуганно одёргивает руку, точно ошпарился, да дробно вздохнул.
[indent] – Потом лишь Смерть расставила всё по своим местам. Не так, как принято то в физическом мире, не обманись – то была Смерть освобождающая, дающая возможность обрести другую, более полную жизнь. Многогранник ожил только благодаря такой Смерти – осознанной и добровольной.
[indent] Пётр знал, что его не поймут – едва ли он до конца понимал самого себя, а потому он лишь почти стыдливо опускает взгляд вниз, на тихо шелестящую кальку, тихо добавляя:
[indent] – Как бы то ни было, а ничего у меня не получилось. Провал… И чёрт подери, на всё это захолустье нет ни одного, даже самого расстроенного рояля! – вдруг в неожиданной досаде всплеснул он руками, рывком отстраняясь от Даниила, по-ребячески спрыгивая на скрипучий деревянный пол, поднимая вверх облака вьющейся пыли.
[indent] Пётр широкими шагами пересекает комнату наискосок – полы плаща развеваются, потоки холодного сырого воздуха лижут живот и кожа покрывается колкими мурашками – присаживаясь на пол рядом с небрежно водружённым на шаткую табуретку патефоном, он зябко ведёт плечами.
[indent] – Ах, танцы… Не против молодёжной эстрады из нашего противоречивого прошлого? – тишина его давила, шелест их с Даниилом собственных голосов неприятно щекотал мозги, и Пётр ощущал острую необходимость включить сюда ещё одного собеседника, того самого, что фоном несёт весёлую, но всем безразличную чушь, придавая, тем не менее, вечеру ещё больше очаровательной глупости.
[indent] Хотелось сомкнуть пальцы на своей шее и задавить рвущийся наружу крик – он лишь с тихим щёлком крутит рычаг патефона, заводя пластинку. Статичное искусство, вроде той же архитектуры или пошлой салонной живописи, угнетало своей замороженностью – музыка и театр же были мимолётны и прекрасны в своей недолговечности, сочетая в себе единомоментные рождение и смерть. Он хотел сыграть Даниилу, спеть ему, ведь голос ему с Андреем достался от деда очень даже неплохой, то был проникновенный баритон, дополненный подвешенным языком. Петру хотелось доказать ему, что есть вещи куда более прекрасные, чем боль, ужас и кровопролитие – едва ли мог, свой  голос он прокурил и пропил ещё лет семь тому назад.
[indent] – Я не смог стать Богом, Даниил… – он вертит ручку, как заводной ключ адской машины, и пластинка маслянисто заблестела в мутных отблесках газовых ламп, едва рассеивающих потёмки, – так, может, Сатана из меня будет толковее?
[indent] Игла стучит о неровную поверхность винила, зазвучал надсадный визг скрипок, утробный вой барабанов, и безупречное мужское сопрано на норвежском языке. Пётр чуть прикрывает глаза – ресницы дрожат, скрывая расколотые лопнувшими капиллярами белки – и улыбка трогает его губы. Было почти хорошо.
[indent] – Мы тогда услышали эту мелодию в том кабаке, и я тиснул эту самую пластинку, пока диск-жокей хлопал своим бестолковым клювом, – он заливисто смеётся, подскакивая на ноги да подлетая назад, к столу, чтобы схватить стакан и залить в себя остатки густого твирина. Он соврал себе: на самом деле, ему было так плохо, что хотелось, чтобы стало ещё хуже.
[indent] Без Андрея всё было мерзко. Даниил, да и его весь вид, причинял боль своей непостижимой яркостью, невозможностью, оттого Пётр, морщась от горечи твириновки, подходит к нему вплотную, огибая стол, чтобы посмотреть, вглядеться повнимательнее.
[indent] – Чего же ты от меня хочешь? Увидеть прежнего Петра? Чтобы я снова крушил всё, что можно сокрушить, и строил то, что нельзя построить? Превратить мир в морг ты сможешь и без меня, мой милый бакалавр, – он не зол, вовсе нет, лишь жмурится болезненно, мягко стискивая пальцы на плече Даниила, совсем как несколько минут назад.
[indent] – Ты совсем горишь… У тебя жар? – он касается тыльной стороной ладони лба Даниила, но, не почувствовав серьёзных температурных отклонений, делает неуверенный шаг назад.
[indent] Слишком много пламени – а он, дурак, надеялся на спички. Испепелить одним касанием, да чего там, взглядом, мог только этот человек, и Петру хотелось жертвенно раскинуть руки, в жесте «на, бери, сожри»,  лишь бы этот кошмар уже к чему-то его привёл. А пока он лишь нелепо балансировал на краю карточного домика.
[indent] – Хотел бы я вернуть всё назад. Этот момент, как мы с Андреем танцевали, а ты, словно и мира с его погаными устоями не существовало… Смотрел себе всегда, Вперёд и Вверх. Я был тобой восхищён, признаюсь уже, наконец. А то сам понимаешь, неприлично всё это было.
[indent] Он вдруг хихикает, пряча сверкающие жемчужины острых зубов за бледным тонким запястьем, невольно демонстрируя Даниилу бугрящиеся на нём ребяческие шрамы. Ему ли говорить о приличиях – тому, кто зачинал пожары и вздымал костры, кто сваливал в одну братскую могилу всё прекрасное, но устаревшее, пыльное прошлое, стараясь навсегда оторваться от него, стереть свой позорный страх перед ним. Он боялся и потому танцевал на углях, как в последний раз, знающий, уверенный, что чужие руки всегда его подхватят. Сейчас он себя мог лишь презирать за эту инфантильную слабость, за то, что способен лишь отнимать, но не дарить, а потому не было у него морального права примерять на себя маску демиурга – детям непостижимы такие ответственные роли.
[indent] – Потанцуете со мной? В первый, а, может, и в последний раз, кто знает, – Пётр кривит губы – знает, что опошляет своей блажью этот тонкий в своей эфемерности момент, когда две идеи вступают в чуткий симбиоз, нащупывая друг друга, готовясь не то перегрызться в пух и прах, не то сплестись в крепкий канат.
[indent] – Нет, о чём это я… Мерзость и глупость, как всегда, – Пётр качает головой, прикладывая тонкую ладонь к глазам в нелепой попытке спрятаться. Никогда не помогало, ни в детстве, ни в юности, едва ли поможет сейчас, но это приносило видимость некоторого облегчения.
[indent] Сердце его, кажется, остановилось и намертво встало.

Отредактировано Peter Stamatin (16 ноября, 2018г. 08:21:32)

+2

13

the kilimanjaro darkjazz ensemble - lobby
- - - - - - - - - - - - - -

тяжело ждать ответа, когда не знаешь, что именно хочешь услышать.

раскаяние? нет, уже было. да и не в чем петру было каяться и проклинать себя. разве за мечту ненавидят себя вот так, до белой горячки? обычные люди – нет. а назвать петра обычным язык ни у кого не повернется, кто хоть раз его встречал, вне зависимости от того, боготворил его человек или ненавидел. такая уж доля выпала и ему, и всем остальным утопистам – ни в одни рамки не вписываться, везде чужими быть. отовсюду их гнали, нигде не принимали. даниилу клыки что вырывай, что не вырывай – новые отрастит. а петру крылья-то хорошо подрезали. переломали всего, но память о полетах в нем еще жила.

откровение? может. стаматин стянут слишком туго, точно сложный корабельный узел – если не знаешь, за какую ниточку потянуть, то только затянешь еще сильнее, запутан он, как клубок пряжи, который кошка по полу когтями покатала. данковский же никуда не спешил, присматривался к эти хитросплетениям, примерялся, как будто не было у него в руках острого клинка – рубани этот комок из веревок и дело с концом. однако так бакалавр никогда не поступил бы. воины ведь выигрываются только тогда, когда они и вовсе не начинаются. так и здесь. настоящая сила эта та, которую ты не применишь, но которой обладаешь.

- я чувствую, как стекло впивается мне в ладонь, режет. веду рукой – крови нет, а рана есть. это потому, что многограннику нравится алый. я чувствую сокращение огромной мышцы, пульсацию. но я не понимаю. этого ведь не может быть, - даниил закрывает глаза и пытается представить себя на вершине многогранника. хмурится, ловит ощущения старательно, как юрких цветастых бабочек сачком. – снова слышу этот незнакомый голос. или это просто ветер? не разобрать. меня зовут, кружат, как в танце. я останавливаюсь у самого края – сам не свой. левым глазом будто не вижу.

данковский держится пальцами за переносицу, выходит из-за стола окончательно, потому что если сядет, то непременно упадет. боль в левом полушарии становится невыносимой, долотом по черепу изнутри стучит все сильнее и сильнее, как бы он не умолял ее успокоиться, уняться хоть на час. он плещет в стакан еще вина, сразу же пьет, жмурясь и терпя его горечь.

- смерть его породила, вот как? никогда бы не подумал… - даниил еле как разлепляет глаза, смотрит куда в пол, мимолетно касаясь пальцами щеки, будто кто-то только что держал его лицо в изящных ухоженных ладонях и на ухо шептал все то, что бакалавр говорил с закрытыми глазами. сам не свой. – я клеймил ее врагом, а она меня спасла.

приступ мигрени заканчивается так же внезапно, как и начинается. ему на смену приходит та непристойная и бурная радость, которую чувствуют только пьяные. и тому виной не алкоголь, а крупица осознания истины, что так долго не позволяла себя постичь. лишь крупица, но эйфории она дарила столько, сколько не дарит и десяток кристалликов морфия. смерть сама сдалась, сама вырыла себе могилу! проигралась, как пьяница в карты! даже если это была ее хитроумная ловушка – даниил не хотел в это верить, не сейчас.

душа. в многограннике покоилась живая душа, не иначе. по глазам петра, прикованным к полу, данковский понял, что он не надеялся на понимание. но бакалавр-то мог сложить дважды два, пусть это и была только часть сложного уравнения, только один маленький шаг вперед на пути к долгожданной победе. он не оскорбился нисколько, хотя при других обстоятельствах точно капнул бы ядом, ощетинившись. а тут не мог. как же тут травить, когда тьма подземная наконец начала рассеиваться, укушенная злым алым пламенем. маячит впереди путеводный просвет. все правильно, исход таких сражений решается за долю секунды. для победы еще рано, но и без нее сейчас было что праздновать. мор никуда не делся – он там, за окном вместе с дождем, дышит на окна из распаренных покрасневших легких, но кончина его была близка.
петр же оставался безутешен. о, как хотелось всю эту зелень, дарующую силы и дальше терпеть, из его вен выкачать! прям так, трубками. вместе с кровью. отфильтровать всю эту степную дрянь, да вылить в землю. забирай, твое же! а чистый буйный пурпур обратно закачать. только вот изумруд вязкий не так просто будет отделить, слишком крепко она всосалась, проросла, корнями за стенки вен и артерий зацепилась. вырвать-то вырвешь, но убьешь ведь. не знал даниил, как с ней в крови жить. сам ведь алый, гневный, сильный. но может не так уж она и плоха? без нее петр бы совсем пропал.

бакалавр согласно кивает, когда стаматин начинает говорить про музыку. да, музыки сейчас хотелось. тонкие длинные пальцы ложатся на край стола, как на клавиши фортепиано, медленно проходятся от середины до края, чуть не скрываясь вниз. не звучит нежное ля минор, но даниил его все же слышит. он и не помнит, когда музицировал последний раз, но руки его память сохранили – он сыграет безупречно, но, как бы не старался, свою мелодию он не напишет. для музыки нужно живое сердце, а не хрустальное. именно поэтому от него часто отказывались учителя, даже когда родители обещали им повышение оплаты. нет, говорили они, музыку нельзя препарировать, как будто она какой-нибудь подопытный зверек. рукам цвета слоновой кости, почти незаметным на фоне клавиш, будто созданным для того, чтобы стучать, бегать, шагать и прыгать по клавиатуре, беспокойный полубезумный разум нашел иное применение.

даниилу не известна ни мелодия, ни язык, доносившиеся из железного горла патефона. гром барабанов, тревожные скрипки и чистый, мощный голос. столь тяжелая композиция – бакалавр без понимания слов догадывался о ее трагическом смысле – но под нее из петра чуть ли не все напряжение вышло… а потом он влил его в себя обратно. данковский неодобрительно качает головой, наблюдая за тем, как стаматин осушает второй стакан, а потом пьет сам, поджимает губы, скусывая с них винный налет, и так и замирает, молча стискивая стакан в ладони, пока петр впивается ногтями в незащищенное чешуей плаща плечо, касается зачем-то его лба ладонью. не дернуться. так змей флейтой гипнотизируют. наигрывают им какую-то таинственную мелодию, тут вместо флейты ее извергал из себя патефон. головы касаются, а серпент уже и шелохнуться не может. глядит, зачарованный движениями и музыкой, куда-то сквозь, пока заклинатель не хлопнет в ладоши или не топнет громко ногой.

вместо хлопка или топота раздается смех. данковский мелко вздрагивает. больше от неожиданного признания, нежели от пробуждения. термометр бы, может и правда лихорадка начинается? да ведь не тот это жар, который градусником измерить можно. только кожей.
петр кидается навстречу, а потом прячется, как ребенок, ей богу. хочу, но не возьму. лучше предложу, а ты сам возьми.

даниил опирается на стол, ставит бокал, предварительно сделав еще один крохотный глоток, и скрещивает руки на груди, с едва заметным прищуром глядя на петра – внешне спокойного, расслабленного почти, но внутри мечущегося меж небесным пламенем и холодной землей. одно обещало вознести, но сжечь дотла. другое сохранить, но сожрать, вобрать в себя.

- да не беги уж теперь, давай руку, - бакалавр делает выбор за него. медленно обхватывает пальцами запястье, кладет чужую ладонь себе на плечо, свою – на бок, выше талии, как если бы собирался танцевать с барышней при ее родителях. сцепляет свободные руки и вытягивает в сторону, точно кладет стрелы на тетиву и натягивает до упора. считает про себя, едва заметно качая головой.

раз.

два.

три.

барабанный бой стихает, а скрипки только начинают брать новую высоту звучания. даниил делает первый шаг ровно тогда, трель достигает пика и снова вступают барабаны. он ведет уверенно, направляя и поддерживая. вальс – наверное единственный танец, который данковский чувствовал и танцевал идеально с любым партнером. даже с тем, кто ни разу не слышал его и не кружил его на балах.

- я думаю ты боишься бога, - смотрит даниил прямо в глаза – привычка столичная. все внимание – партнеру. – или себя самого. не пойму пока.

легкий поворот, стон старых досок не слышен за музыкой. два шага вперед, два шага назад. еще поворот, чтобы не сплестись ногами и не сбиться с ритма. петром оказалось легко управлять, точно послушной куклой. только дерни за нужную веревочку. мелодию бакалавр слышит впервые, но чувствует ее, будто сам написал.

- ничего уже не вернуть, петр. пусть прошлое уйдет, но не умрет. не цепляйся за него, в нем нет спасения. что бы смотреть вперед нужно всего лишь повернуть голову, - лицо и голос данковского бесстрастны. все эмоции он стирает сознательно, опять же, по обыкновению. – посмотри за реку – разве там смерть? или жизнь? нет, они слились там воедино в бессмертие, свободное от оков закона. не смотри в землю – она тебе глаза грязью залепит.

- на самом деле мы хотим одного и того же. раз душа вечна – какая разница, в каком сосуде она живет, будь это тело из плоти и крови или дом из бетона и стали? подумай только, один раз ведь получилось. а если попробовать еще раз? только по-другому немного, - мечтательно произносит даниил, описывая круг по квартире вместе с петром. бакалавр все же теряет немного самоконтроля – некоторые движения его становятся резки, а в зрачках пляшет багровый блеск и жар.

- не спеши, доверься, все очень складно получается.
[nick]Daniil Dankovsky[/nick][status]doctor's dead[/status]
[icon]https://i.imgur.com/3i0mMpw.png[/icon][sign]

это р е й в души моей такой паршивый

https://i.imgur.com/tW8VhG1.png

[/sign][lz]<br><div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">hey me watch the corners. watch me because i know what you done. hey me don't you know. watch me because i'm all alone.</div>[/lz]

+2

14

Charlie Winston - You Won`t Forget My Name

Прежде Петру нравилось всё красивое. Он следил за собой, тем не менее, сохраняя общее впечатление лёгкой небрежности и расслабленности, он следил за своим окружением, стараясь сохранять вокруг себя эстетический вакуум – ровней ему в этом маленьком мире, полном совершенства, был только Андрей, а то и выше него, глупо отрицать. Пётр подмечал прежде, как красиво летят, выхваченные порывистым ветром, листы газет, как  вихрь их разбрасывает по рябой поверхности канала, распугивая птиц. Тогда в мимолётных бытовых явлениях он умудрялся выцепить для себя нечто такое, что заставляло его наслаждаться этим мгновением, и он по-детски нащупывал кончиками пальцев полы пальто близнеца, неизменно идущего где-то совсем рядом.

«…уму непостижимо, посмотри скорее, Андрей, как же красиво…»
[indent] Он мог позволить себе заливисто засмеяться и наткнуться на улыбку брата – Пётр знал, что тот тоже скучает по тем временам, что он смертельно устал от этой экзекуции: любое страдание Петра было страданием для него стократ большим.  Не было больше той буйной красоты жизни – Многогранник вобрал её всю без остатка и делиться не желал, а Пётр не знал, где её взять ещё. Вдохновение его покинуло, сменившись на долгие годы простоя и пьянства, которое помогало лишь первый месяц, позже оно станет практически нормальным состоянием Петра. Мир серел, облезал, терял свои цвета, Пётр и сам чувствовал, как с него хлопьями облетает краска, падает на землю, а та с аппетитом её поглощает. Ловить он эти крупицы даже не пытался.
[indent] Особую пылкую красоту Даниила тогда он тоже оценил, даже позволил себе по памяти сделать несколько набросков – знать бы теперь, куда они запропастились… Не правильность линий его лица привлекли, не выверенность поведения, ни осанка и общий силуэт фигуры – взгляд затмевал всю общую картину, собираясь в единственную, по-настоящему значимую деталь его образа. Пётр мог только дивиться тому, что с той поры почти ничего не изменилось – ужесточилось, может, укрепилось, совершенно точно – и он почти завидовал этой несгибаемости и силе.
[indent] Такая сила была жгучей – ладонь ложится на голую кожу над талией раскалённой кочергой и Петру даже хочется невольно дёрнуться, отстраниться и куда-нибудь немедленно исчезнуть. Поздно – мясо накрепко прижаривается к слепящему железу, ему приходится смириться и позволить себе принять ближе этот жар.
[indent] – А больше и некуда бежать… – Пётр поднимает взгляд, немного затуманенный, отчасти даже смущённый неожиданным согласием, и понимает, что едва ли отвернётся следующие мгновения, острое чувство déjà vu пронзает его точно пулей. Фантом прежней, давно забытой радости и воодушевлённости заставляет дыхание застрять в горле комком, а спину выпрямиться – вальс был танцем идеальной осанки.
[indent] Мир серых стен и бездушных жилищ с мертвыми окнами-глазницами обступил со всех сторон и закружился адской каруселью – где-то под грудиной забилось ощущение занимающегося восторга. Губы невольно задрожали, точно пытались через силу вытянуться в улыбку, но Пётр не позволял, держал себя в руках, насколько это вообще было в рамках его возможностей.
[indent] – Может, и боюсь. Я сжёг так много икон и станцевал столько танцев на их пепле – представить страшно, – он чуть склоняет голову к плечу, с которого вот-вот слетит ткань чёрного плаща, но едва ли Петра это беспокоит – искры в глубине чужих зрачков занимали куда сильнее.
[indent] Танцевал он не в пример хуже, тело закостенело и забыло всё изящество зазубренных па, даже пьяная голова не помогала снять с мышц эту обледенелость. Но, невзирая на это, как и на то, что сейчас он танцевал с другим мужчиной, пока на улицах люди падали замертво прямо посреди мостовой, Пётр чувствовал себя почти легко, оттого и слова давались ему легче. Обещанная буря поднималась внутри, но только вот какого она характера будет – это пока ещё оставалось тайной и для самого Петра.
[indent] – Он бесподобен, я знаю. Прожорливый только, требующий множества трагических зрелищ, как и любое дитя, – его голос эфемерен, он дышит скрытой круговертью эмоций и красок, и это напротив бесстрастного, почти судейского голоса Даниила – Петру было даже смешно.
[indent] Он немного запрокидывает голову, смотрит на Даниила из-под опущенных век, почти не чувствуя ног, представляя, что ведёт сейчас разговор вовсе не с человеком, а с демоном, который нагло разоделся в оболочку университетского товарища. Если оно так, то демон этот знал, куда бить и на что давить, насильно распаляя, царапая по сердцу. Больно и резко, что вызывало необъяснимый приступ восторга, смутно похожий на ужас.
[indent] – Ты безупречно танцуешь, – невпопад произносит Пётр и блаженно улыбается, чувствуя, как совсем скоро ноги уронят его на деревянный пол. Голова кружилась, дыхание сбилось с непривычки, да и вообще он уже думает, что это была плохая идея, и эта мысль заставляет его, наконец, тихо засмеяться – как будто у него когда-либо бывали хорошие.
[indent] – Это так прекрасно, что я почти готов исполнить любой твой каприз, мой друг.
[indent] Плащ всё-таки слетает на пол мешком, плечи обдаёт холодным пыльным воздухом, но и это обошло внимание Петра – сейчас он лишь силился разглядеть из-за упавших на лицо волос глаза Даниила. Там заключался ответ на его вопрос, там была искра, оставалось лишь подлить масла.
[indent] – Скажи мне, чего ты от меня хочешь. Что я должен сделать?
[indent] Скорость музыки нарастает, частота поворотов, перестук их шагов учащается, воздуха в лёгких едва хватает, чтобы произнести эти слова. Пётр бы сказал ему многое, рассказал бы, какие сны видит наяву, нарисовал бы ему все трагедии, что впитал в себя уличный камень и стены, написал бы все услышанные предсмертные молитвы, затерявшиеся в ветре, и показал бы, какой ужас в себе может заключать такое бессмертие.
[indent] – Ты не понимаешь, о чём говоришь, Даниил…
[indent] До финальных аккордов остаётся совсем немного – композиция играла не с самого начала – но Пётр не держится больше, он, загнанно дыша, спотыкается о собственные же ноги и неловко наваливается на Даниила, ткнувшись лбом ему в грудь. Досада берёт за горло, но Пётр лишь крепко закусывает губу и возвращает себе зыбкое равновесие, вставая на ноги – аккомпанементом этой заминке служил шелест бегущей по пластинке иглы.
[indent] – Прости меня… Я всё попортил… Опять, – он виновато улыбается, массируя пальцами переносицу, и зябко ёжится – манящее его, будто подслеповатого ночного мотылька, пламя вдруг куда-то исчезло из поля зрения.

Отредактировано Peter Stamatin (Вчера 05:03:39)

+2


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » пламень


Ролевые форумы RoleBB © 2016. Создать форум бесплатно