"
tell me the story bro

    Сем Винчестер: Боги, вы чего это глаза позакатывали?)
    Локи: А это у нас такое семейное приветствие — видеть друг друга за эту тыщу-с-небольшим лет уже не можем хд

    Стив: Сажусь писать пост. через час проверил всю почту, посмотрел все обновления на ютьюбе, прочитал все посты, настроил музыку, придумал лекарство от рака, слетал на луну, но ни единого слова в пост /рукалицо/

    Сигюн: Ох уж мне это ваше земное чувство юмора...
    Локи: Вообще-то мое чувство юмора имеет просто неземное происхождение... и отлично пробивает дно

    Зеркало: Хочу пейринг БРОК рамлоу и эдди БРОКА
    спасибо, я всё

    Локи: /погрозил пальчиком/
    Питер: остаточная реакция ахахах
    Локи: эрекция
    Питер: НУ ПАП ТЫ СМУЩАЕШЬ МЕНЯ ПЕРЕД ДРУЗЬЯМИ
    Локи: Погоди, я еще свои любимые анекдоты про Штирлица не начал рассказывать...

    Стив: Мои коллеги вчера открыли себе мир фанфиков.
    Локи: Даже не знаю, что хуже — открыть этот мир в сознательном возрасте или когда тебе двенадцать...

    Стив: Сокол пошел гулять. Сокол притащил этажерку для обуви. Сидит собирает. Глядишь, завтра притащит шкаф, квартиру, новую вселенную без Таноса

    Джеймс: Решил вести ежедневник, дабы систематизировать свои временные траты, четко структурировать дела по принципу "от важного к не самому важному" и вообще быть, как серьезный человек.
    Вместо заполнения первых же страниц ежедневника я сел смотреть, как мужик пытается танцевать стрип.

    Занзас: Нормально ли писать Мукуро пост под "Я тебе не верю" Аллегровой и Лепса гугл поиск

    Стив: Вернулся с работы, чтобы вставить. свои пять копеек. но лучше просто вставить. можно без копеек
    Локи: Правильно, чего на мелочь-то размениваться?
    Лэнс: Я чувствую себя комфортно в этой атмосфере: бондаж, вставить копейки, гнитальность. - всё как надо :" D

    Ичиго: Хочу убивать.
    Или обнимать.
    Дайте мне жертву для убийства или обнимашек.

    Кёя Хибари: Шел третий час ночи и седьмая серия Волейбола подряд...

    Кит: Обожаю этот режим "сделай во прям щас". Прям чувствую,что не зря родился блять

"
looking for...
Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
"
winning players
Вот и подходит к концу январь, самое время проверить, начали ли исполняться загаданные желания, и не осталось ли у вас долгов с прошлого года. На улице зима, но у нас в Зазеркалье тепло – нальём горячий чай каждому желающему, так что спешите заглянуть на огонек.
В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело
&
"
very interesting
Вверх страницы

Вниз страницы

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » cheaters never win [da]


cheaters never win [da]

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

[html]<center>
<div class="eppost-cont">
<img src="https://66.media.tumblr.com/485df350966a6c19e082c703f7d3f317/tumblr_oq2y0w3mtV1wngh8bo1_500.jpg">
<br><br>
<div class="temp-block"> ❝ </div>
<div class=""> <div class="eppost-title">cheaters never win</div>
<div class="eppost-subtitle"> // anders  & fenris </div> </div>
<div class="templine"></div>
</div>
</center>
[/html]

темной ночью в некий четверг // поместье Фенриса
Заходят как-то к эльфу отступник-маг, гном и муж капитана местной стражи, чтобы опрокинуть бутылочку дорогого тевинтерского винца и сыграть в очередную партию порочной добродетели.

Отредактировано Fenris (29 октября, 2018г. 09:50:33)

+3

2

Справедливость не одобряет желание Андерса посещать «Висельник:» пропустить бокальчик самого лучшего в этом месте алкогольного напитка и сыграть на последние деньги в раунд «Порочной Добродетели» не попадает в список разрешенных видов отдыха; список, который составлял Справедливость, конечно же. Справедливость, в общем-то, не одобрял иного провождения свободного времени кроме как написания манифеста. Первое время Андерс обижался на духа и яростно пытался доказать свою точку зрения и нужду в отдыхе, который действительно отдых, а не смена одной продуктивной деятельности на другую. Все аргументы Андерса разбивались о недоумение Справедливости: — твое бы рвение, Андерс, да в написание манифеста или освобождения магов.

Со временем Андерс наконец-то смирился с пониманием того, что у духа проблемы с пониманием человеческой жизни. То время, что он провел в теле Кристоффа не дали ему дополнительных знаний: Кристофф, в общем-то, уже был мертвым, когда Справедливость оказался заключенным в его теле. Кристоффу больше не нужно было отдыхать, есть и спать; у Справедливости было только две заботы: вертеть между пальцев кольцо из лириума и следить за тем, чтобы разлагающееся тело не ускорило этот процесс из-за повреждений. В общем, первый опыт понимания человеческих потребностей у Справедливости был неудачным.

Андерсу в очередной раз приходится очень долго уговаривать Справедливость на то, чтобы ему было позволено один вечер провести не думая о проблемах насущных. Андерс по-прежнему ратует за свободу для магов, и дальше будет; один вечер инертности не изменит линию его поведения. Наоборот — Андерс подчеркивает и почти что давит — вечер активности, которая не приносит ничего полезного кроме некоторых приятных эмоций только улучшает его дальнейшую интеллектуальную активность. Только представь, как это потом положительно скажется на том, что мы делаем. Андерс надеется на то, что ему не придется опускаться до уровня банального «ну пожалуйста, Справедливость, а то порежу себе вены и стану магом крови.»

Не приходится, потому что Справедливость самостоятельно достает один из последних козырей. Андерс почти видит, как Справедливость хмурится и почти слышит, как дух недовольно сопит, прежде чем в его голове звучит робкое: — А там будет...?

— Ага, это ведь его место, конечно он там будет, — закатывает глаза Андерс, прерывая мысли до того, как ему станет слишком неловко осознавать, что при всей своей неприязни, единственной слабостью Справедливости является Фенрис с его лириумными татуировками.

Андерсу хотелось бы знать, как звучит эта песня для Справедливости.
И слышит ли Месть то же самое.

***

Андерс и раньше периодически заглядывал в особняк Фенриса, не очень понимая сути включения себя в группу доверенных лиц. С другой стороны, исходя из того, что они обычно проводили это время за игрой в карты, то тайны никакой не было: ни для кого не секрет, что у Андерса нет таланта выигрывать деньги. С третьей стороны, у Андерса был уникальный талант просаживать последние деньги; ушлый эльф, конечно же, не мог этим не воспользоваться.

Андерс не возражает. У него есть компания и он не чувствует себя одиноким [со Справедливостью он никогда не был по-настоящему одиноким, но его постоянное присутствие иногда усугубляло нестабильное в последнее время эмоциональное состояние Андерса] хотя бы все те несколько часов, что он играет в карты вместе с Хоуком и его компанией. Андерсу кажется, что за такое не жалко отдать любые деньги.   

Андерс давит в зародыше желание Справедливости усадить его бренное тело рядом с эльфом. Дух, кажется, успел уже навоображать себе что раз уж он снизошел к Андерсу позволить ему незапланированный вечер отдыха, то он может решать, куда Андерсу сесть и что ему делать: — это не отдых, Справедливость, — поджимает губы Андерс и порицает духа все то время пока пытается умоститься за столом подальше от Фенриса и решая, что место напротив подходит идеально ведь по бокам будет дополнительная защита под видом Варрика и Донника. — Это сорокалетний мужчина гуляет в песочнице под неусыпным матушкиным надзором. Создателя ради, сгинь.

Мысли Андерса становятся чище; в том смысле, что звенящее и постоянное присутствие Справедливости показательно затихает. В почти что детской обиде, Справедливость прячется в глубине подсознания, оставляя Андерса развлекаться так, как ему хочется ведь он в этом разбирается лучше. Сначала Андерс думает о том, что он наконец-то сможет выпить без раздражающего аккомпанемента ворчащего духа (как это бывало когда Варрик поил Андерса в обмен на истории); после, Андерс думает о том, что он принесет Справедливости извинения и может случайно но преднамеренно спровоцирует Фенриса на «биение духа,» например, для усиления своих извинений. Довольный принятым решением, Андерс выпрямляется на стуле и случайно задевает ноги Фенриса — действительно случайно, а не уже начиная воплощать в жизнь свой план — Андерс все еще хочет выпить без оглядки на духа.

Первым особняк Фенриса покидает Донник. Ему нужно вовремя вернуться в казармы, успеть отдохнуть перед дежурством и уделить внимание Авелин прежде чем они снова станут обычными стражником и капитаном. Спустя некоторое время уходит и Варрик — ему нужно поухаживать за Бьянкой и закончить редактировать последнюю написанную главу; Андерс напрягается, ожидая, что Справедливость решит показаться и показательно ткнуть Андерса лицом в ответственность Варрика. Андерс даже успел придумать аргумент на аргументы Справедливости, но дух, к счастью, молчит.

Поэтому Андерс считает, что он вполне может задержаться дольше Донника и Варрика и выпить еще немного, до легкого головокружения, которого он уже давно не испытывал. К тому же, после инцидента в лечебнице, Андерс в компании Фенриса чувствует себя гораздо комфортнее: Фенрис привел в порядок свои волосы, но с тех пор Андерс видит его исключительно с той пышной и пушистой шевелюрой. У Фенриса в доме не водится бокалов, поэтому Андерс на всякий случай очень быстро прячет смешок за горлышком бутылки.

— Кажется, ты снова победил, — Андерс веером раскладывает карты — какой неожиданный расклад, он ведь все время проигрывает. — Правда есть одна проблема — последние деньги я тебе проиграл в прошлом раунде.

+3

3

[indent] Если подумать, то до встречи с Хоуком и его бравой компанией Фенрис в принципе не имел понятия о том, что такое «нейтральная территория». Для него, чья жизнь была поделена на «свое» и «чужое» (то недоступное, к которому если притронешься, если подойдешь ближе, если просто подумаешь – получишь хлесткий удар по лицу), выпивать в компании людей, на которых при свете дня он рычит самым разъяренным зверем стабильно и без задержек, казалось чем-то немыслимым в принципе.

[indent] То есть, вот Фенрис идёт и чуть ли не кулаками готов свою правоту отстаивать на самодовольном лице отступника, а вот – спускается при подрагивающем свете свечи в свой (теперь уже – свой) погреб, чтобы к грядущему вечеру достать вино получше. В конце концов, Хоук был прав – разбивать хорошее вино об стену – это, конечно, дело увлекательное, занятное даже, но перевод хорошего продукта, когда в Киркволле дефицит на всё хорошее вообще – оправдать невозможно. Поэтому с недавнего времени Фенрис пьет хорошее вино исключительно в компании, или один, когда вечерами в особняке становится особенно невыносимо. Дешевое, найти которое не так уж  сложно, он, по традиции, бьёт. Стены должны помнить, кто здесь хозяин.

[indent] Фенрис пропускает карту сквозь пальцы, рассматривая истрепавшийся рисунок. Дело, в общем-то, совсем не в игре. Точнее, не только в ней, «порочная добродетель» - просто удобный повод, чтобы собраться вместе и, если подумать, не самый плохой. К тому же, собираться где-то за пределами вонючего «Висельника» было много приятнее, чем пытаться получить удовольствие от игры, когда за спиной горланят песни, не имея на то ни таланта, ни тем более морального права. Фенрис бы слукавил, если бы решил заявить, что е ждет этих четвергов каждую наделю с замиранием сердца. Они, как бы это сказать, его оживляли.

[indent] По четвергам Фенрис чувствует себя нужным, чувствует себя на своём месте. По четвергам он не боится, что на порог заявится Данариус и перебьет всех к чертовой матери. И Фенрису это нравится. Нравится встречать Варрика, который всегда приходит первым; нравится встречать Донника, выслушивая его стабильное «только сегодня мне нужно будет уйти пораньше, дружище, ты же понимаешь»; нравится иной раз тянуть Хоука за шиворот, чтобы он не просиживал жопу в своем помпезном мэноре, а спустился до уровня простых смертных и просто просрал монеты за игрой в картишки. Фенрису нравится, как забавно опускает голову Андерс, когда понимает, что сейчас вновь проиграет.

[indent] Фенрис делает глоток и вино приятно обжигает горло. Игра в самом разгаре и расклад всё тот же – Варрик в восторге, Андерс – проигрывает, но сдаваться не собирается. Это весьма справедливо, но Фенрис скалится, напирая сильнее, сиьнее, пока маг в очередной раз не взвоет от собственной безысходности. Фенрис делает глоток и не замечает, как они остаются вдвоем. Прощания с остальными участниками их посиделок проходит как-то скомкано, быстро и незаметно, Фенрис только надеется, что не отпустил их совершенно уж молчаливо, впрочем, это сейчас и не важно.

[indent] В голове у Фенриса настоящий туман. В голове у Фенриса – мысле-образы, принимающие опасные очертания. Вино опьяняет сильнее,
чем кажется, облекая мысли – не все, лишь те, что отвечают за здравый смысл – белесой дымкой. Расслабленный, чувствующий себя хозяином ситуации, у Фенриса в голове проносится до безобразия неправильная мысль: он – красивый. Фенрис смотрит на Андерса, без зазрения совести рассматривая мага с ног до головы, отмечает густоту бровей, уставший взгляд, пролегшие круги под глазами. Волосы собраны в хвост и Фенрис думает ещё, не больно ли ему постоянно ходить с волосами, туго стянутыми, и ещё – будет ли он выглядеть также красиво, если намотать его волосы на собственную руку.

[indent] Фенрис делает ещё глоток – чтобы не думать о том, как через пару часов, когда двери за ним закроются, он вернется в привычное состояние треклятой ненависти, как взвоет зверем, усыпав мраморный пол осколками, как будет корить себя за то, что это – неправильно, что он – сам себя предаёт и идет на попятную. Но что важнее, сейчас он прежде всего устал врать самому себе. Игриво склоняя голову набок, Фенрис делает последний глоток и отставляет в сторону пустую бутылку. Тепло окончательно с ума сводит и он поддаётся ему без остатка:

[indent] - Что ты можешь предложить взамен, блондинчик? Ты проиграл, - эльф откидывается на стуле, широко раздвигая ноги, голос его кажется ещё ниже, ещё опаснее, - а проигравший всегда отдаёт что-то.

[indent] И даже если небеса над ним сейчас взорвутся, Андрасте будет ему свидетелем – Фенрис охотно позже утонет в собственной к себе ненависти, но не просрет шанса, упущенного ранее.

+3

4

Андерс приподнимает бровь на почти что риторический вопрос, а после — туманное утверждение; звучит связно и даже логично — эльф еще способен соображать, однако, если учесть то, сколько алкоголя может употребить Фенрис, то у него уже должен выработаться иммунитет чтобы пьянеть на таких «детских» дозах. Смущало Андерса то, в какой позе Фенрис решил это сказать. Андерс снова прикладывается к бутылке — ему нужно как-то переварить тот факт, что с попытками в юмор у вечно мрачного эльфа становится все лучше; алкоголь — лучший заменитель желудочного сока. С другой стороны, это могла быть попытка в сарказм, но Андерс не знает, что для него сейчас хуже.   

Голову уже приятно кружит, но Андерс еще в состоянии осознавать, за какие слова ему может прилететь по лицу, а что из этого разобьет ему череп, но Андрасте и ее вековой прах ему в свидетели, когда Фенрис так настойчиво предлагает ему тысячу и один способ позубоскалить, держать себя в руках становится невозможным.

— О, эльф, я даже не подозревал о твоих чувствах и никогда не думал, что твои вечные подколы и явственное ощущение твоего желания выдрать мне сердце — это обряд ухаживания за объектом воздыхания, — Андерс прекрасно осознает, что если Фенрису захочется пропустить стадию вербальных оскорблений, он в мгновение ока может перевернуть стол. Подшучивать над Фенрисом в компании одного лишь Фенриса в особняке Фенриса было чревато тем, что на веки вечные Андерс мог остаться в подвале Фенриса в качестве нескольких не очень аккуратных кусков мяса. Вместе с тем, Андерс наивно верит в то, что после все того же самого происшествия в его лечебнице, их отношения уже миновали стадию вечного напряжения «отгрызу тебе лицо как только рядом не будет Хоука и/или кого-то другого из его развеселой шайки отбросов;» стадию, на которой они застряли лет на шесть.

— Я так в детстве за понравившейся девочкой ухаживал, — дьявольская ухмылка Андерса сменяется мягкой улыбкой, а взгляд затуманен то ли дымкой воспоминаний, то ли пеленой алкогольного опьянения — отличить одного от другого сейчас довольно сложно. Не смотря на всю горечь его жизни сложившейся после, вспоминать о временах, которые были до того, как он случайно поджег сарай, а отец абсолютно неслучайно отправил его в Круг, было приятно. Если абстрагироваться и отделять хорошие воспоминания от плохих, то у Андерса насобирается несколько приятных воспоминаний и о цитадели Кинлох, где было много таких же потерянных детей. — Подкидывал ей лягушек в карманы и думал, что она правильно расшифрует мои послания. Я переоценил ее способности к телепатии, а так же умение расшифровывать коды: все, что она делала — это громко вопила.

Андерсу думается, что ни к чему Фенрису подобные рассказы, смешанные с изначальной целью подколоть;
Андерс подсознательно надеется, что лишенный своего прошлого Фенрис найдет что-то успокаивающее и умиротворяющее в чужих воспоминаниях;
«ты выпил слишком много» — раздается в его подсознании то ли голос Справедливости, что наблюдает за ним исподлобья, то ли его собственное осознание того, что мысли его идут куда-то не туда. На Фенриса почему-то становится сложно смотреть.

— Ладно, кроме шуток, — волосы немного выбиваются из привычной укладки после того, как Андерс слишком резко встрепенулся, пытаясь не провалиться в пучину ненужных размышлений — в такой воде он не умеет плавать. — Предлагаю отдать свой долг массажем. Я заметил, что ты...

Андерс запинается всего на несколько мгновений, но если Фенрис еще достаточно трезв для своей нормы опьянения, то он наверняка развесит свои длинные уши, запомнит все, что будет сказано после и интерпретирует это согласно своим желаниям и возможностям. Андерс не хочет, чтобы это звучало так, будто бы он только и делает, что пялится на Фенриса — справедливости ради, в бою это был Справедливость, который хотел следить за поющим эльфом в те моменты, когда он активировал свои татуировки и который не разбирался в правилах приличия. Но Фенрису было не до какого-то там одержимого, даже если его периодически пожирали взглядом.

— Однажды ты подумал, что у него хорошая задница, — обиженно констатирует факт Справедливость, которого слишком сильно возмущает несправедливый поступок и попытка переложить всю ответственность на него, когда и самого Андерса было в чем обвинять.
— Я, знаешь ли, умею объективно оценить хорошую задницу даже если ее владелец не вызывает у меня теплых чувств, — возражает Андерс и морщится от резкой головной боли — то ли алкоголь начал слишком сильно бить по голове, то ли слишком громко возмутился Справедливость потому что «ложь есть не хорошо.»

— В общем, я заметил, что ты стал двигаться менее плавно; незнакомый нам человек скажет, что я нагло вру, но я вижу, что ты слишком напряженный в последнее время, чисто-таки комок нервов, — Андерс делает очередной глоток и с грохотом отставляет бутылку; на пол со стола слетают две карты из его «плохой руки» — змеи и кинжалы. — Я верну тебе долг и заодно буду спокоен, что тебя не прикончат в какой-то битве именно из-за того, что твои смертоносные движения заклинило.

Отредактировано Anders (2 декабря, 2018г. 13:54:55)

+3

5

[indent] - Значит, лягушек? – Фенрис, посмеиваясь, качает головой. Было ли это шуткой, полетом фантазии или чистой воды правдой, по сути, в данный момент не имело никакого значения, Фенрис просто смеялся, искренне и легко, представляя тощего белобрысого мальчишку, который сначала ловит в пруду проклятущих лягушек, с ног до головы покрываясь тиной, а потом подсовывает даме сердца их в карман. Он бы многое отдал за это зрелище – за его лицо, когда девочка орет, за звон в ушах и покрасневшие уши. Фенрис уверен, что краснели у Андерса исключительно уши (и, в общем-то, уверенность основывалась на опыте). – Если бы ты поднес ей тушку какого-нибудь зверька, то сошел бы за долийца. Ну, знаешь, кочевые племена эльфов, романтика – такое дело, весьма расплывчатое. – Фенрис щурится, выпрямляется и наклоняется ближе в сторону Андерса, рассматривая его лицо. – Тебе бы определенно пошел валласлин. Подумай над этим., – Фенрис думает, что ему бы пошел валласлин Митал, но об этом уже молчит.

[indent] За ширмой легкого юмора Фенрису кажется, что он – как на ладони, считать его проще некуда и фраза о чувствах попадает в самое сердце цели так легко, но дело в том, что, то ли Андерс боится признать это, то ли не желает видеть. В случае с последним Фенрису кажется, что, возможно, он всё-таки убьет его, чтобы впоследствии не видеть и не разбивать себе сердце одним лишь взглядом, от которого наизнанку будет выворачивать, в котором наверняка будет не то ли жалость, не то ли отвращение, и ядовитые слова будут резать куда больнее. Это не тот случай, когда скрываться за собственной бравадой и безразличием будет также легко, как в других случаях – если эльф вырывает другие сердца без зазрения совести, это не значит, что собственного у него нет.

[indent] - Ты, кажется, разнервничался, блондинчик? – у Андерса в голове явно происходят какие-то непостижимые баталии, возможно, настоящий кавардак, но чья бы корова мычала, честное слово. На одно короткое мгновение Фенрису даже интересно, что насчёт всего этого думает его демон. Ничто плотское, по идее, им не чуждо, но поди пойми их, в Тени нормальное и ненормальное давно перемешалось. И пусть Фенрис боится облажаться, это ни в коем случае не остановит его от того, чтобы насладиться этой игрой от начала и до самого конца. Фенрис скалится, у Андерса понемногу краснеют уши. – Может, водички?

[indent] Фенрис не издевается. То есть, конечно, издевается, потому что в этом весь он – колючки не только на доспехах, но уже стали расти из кожи, и он бы охотно что-то с этим сделал, но уже не может, обстоятельства не позволяют. Фенрис издевается, потому что чувствует себя в постоянном состоянии боеготовности, потому что постоянно бегущий в какой-то момент остановиться уже не может, и продолжает бежать просто по инерции. Фенрис издевается, потому что это всё, что он умеет делать действительно хорошо, кроме, наверное, ещё держать в руках меч, но речь не о том. Фенрис издевается, но делает это беззлобно, так он, во всяком случае, думает, в это ему, во всяком случае, точно хочется верить, как и в то, что запинки Андерса и его покрасневшие уши – хороший знак, а не наоборот.

[indent] - Не буду спорить с лекарем и его наблюдательностью, - Фенрис выпрямляется, делает последний глоток и ставит опустевшую бутылку рядом с бутылкой Андерса. Несмотря на то, что маг его выше, Фенрис чувствует себя так, будто бы это он возвышается над ним, а не наоборот. Приятное чувство, обжигающее, дурманящее на всех уровнях. Он не возражает против его предложения, скорее наоборот – всячески поддерживает. Отходит вперед на пару шагов, начиная медленно отстегивать одну за другой застежки на крепежах доспеха, пока тот не падает на пол – звук раздается в опустевшем доме слишком громко, а, возможно, Фенрису только кажется. От холодного воздуха по коже бегут мурашки; Фенрис щелкает шейными позвонками, оборачивается к магу, глядя тому в глаза: -  Ты идешь или мне лечь прямо на столе?

+3

6

Когда опасность кунари миновала благодаря великому Защитнику Киркволла, основной проблемой города стал конфликт между Кругом и Орденом. В свое свободное время, Андерс больше не пишет манифест, потому что в мирном протесте больше нет смысла, а подпольное движение магов разгромлено. Все свое свободное время с тех пор Андерс тратит на изучение работ магистров из Тевинтера любого периода, в которых они жили; Хоуку он потом преподнесет это в качестве легенды о поиске способа разъединения со Справедливостью, завуалированной, впрочем, так, что в ней не будет ни одного лживого слова. Этот факт из своей жизни Андерс вспоминает в ответ на упоминание Фенрисом «валласлина» — изучая то, что у него было из работ древних магистров, Андерс точно видел упоминание долийских татуировок хотя бы единожды. Андерс пропускает мимо ушей то, что в речи Фенриса это слово прозвучало в связке — чего? — неумелого комплимента ли, или очередного оскорбления. Все потому, что даже в таком нетрезвом состоянии, Андерс подозревает что-то неладное.

Андерс успевает составить мысленное напоминание до того, как Фенрис в своей язвительно-издевательской манере предлагает ему воды успокоения ради, что, конечно же, имеет совершенно противоположный эффект. Вот же паскудный эльф — думает Андерс, максимально закрывая лицо, но не уделяя должное внимание ушам, которые выдают его чуть больше чем полностью.

Вот же паскудный эльф.

Который соглашается слишком быстро и точно так же быстро начинает раздеваться.
У Андерса не остается сил лгать самому себе, что то, что он видит — не завораживает.

— Это было... легко, — Андерс удивлен, потому что он ожидал, по меньшей мере, получасового монолога о том, куда Андерс может пойти со своим предложением ведь он все еще маг, и ни один маг не должен прикасаться к Фенрису кроме как в нужде очень срочно исцелить рану, которая отправит к праотцам в считанные минуты. — В следующий раз, когда мне будет нужно тебя лечить, я прослежу, чтобы до этого ты изрядно накидался.

Все остальное Андерс предпочитает игнорировать. Как и то, что физические потребности которые он игнорировал в течении последних нескольких лет и подогретые алкоголем в кровеносной системе требуют разложить этого паскудного эльфа прямо на столе в целях полярных тому, что было озвучено в качестве откупа. Фенрис его провоцирует — находит объяснение сложившейся ситуации Андерс; провоцирует, чтобы потом этим шантажировать или использовать как обоснованную причину съездить Андерсу по лицу или грудной клетке с последующим лишением жизненно-важного органа. Андерс предпочитает молча следовать за Фенрисом.

И на подсознательном уровне жалеть, что он больше не носит свободные робы.

— Ляг так, чтобы тебе было удобно, — командует, воспользовавшись моментом. Андерс наивно полагает, что так визуальный контакт можно сократить к минимуму; в положении лежа, косить взглядом за спину в течении нескольких коротких мгновений становится неприятно для шеи. — Суть процедуры в том, чтобы тебя расслабить, а не напрячь еще больше.

У Андерса при всей его огненной магии как первому пробудившемуся таланту — разрушение и созидание целительством, никогда еще не было так до горечи забавно это осознавать — всегда были холодные ладони. Как уважающий себя целитель, Андерс обязал сам себя максимально уменьшить возможный дискомфорт, но объяснить причину своих последующих действий он затрудняется. Банально потому что не мог выбрать одну из двух: то ли ему хотелось проявить дань уважения к предпочтениям эльфа и не прибегать к магии, то ли ему хотелось его смутить — в отместку за покрасневшие уши; каждая из этих причин была хороша по-своему.

Андерс согревает ладони, потирая их — максимально быстрыми движениями и с характерным звуком. Встретившись взглядом с удивленными глазами обернувшегося Фенриса, Андерс понимает, что вторая причина доминировала над его выбором: — Что? — вопрошает Андерс с самым невинным выражением лица, на которое он только был способен. Обычно в таких случаях неискушенные храмовники действительно верили в то, что отловленный отступник не будет сопротивляться после изнасилования. — У меня холодные ладони, а это самый быстрый способ их согреть.

Андерс не был бы уважающим себя целителем, если бы у него не было с собой несколько пузырьков с зельями на случай непредвиденных обстоятельств. Самым подходящим оказался небольшой пузырек с настойкой из эльфийского корня, небольшое количество которой он согревал в теплых ладонях и дыханием — Андерс все еще беспокоился о возможном дискомфорте и так максимально стесненного Фенриса, которому предстояло пережить пытку магом, которого он впустил в святая святых — опциональную ненависть по отношению к магам. Более того, Андерсу позволено прикасаться вне лечебных обязанностях. Андерс это ценит.

Если Фенрис занимает самое удобное положение, то Андерсу приходится в этом уступать: в идеале, ему бы возвышаться над эльфом, но кровать слишком низкая для того, чтобы стоять, а использовать чужие бедра в целях собственного удобства Андерсу неудобно.
(и вовсе не из-за того, что он выпил достаточно для того, чтобы приземленные инстинкты взяли верх над здравым смыслом. и свободной робы у него все еще нет под рукой.)

— Мне всегда было интересно, — голос у Андерса немного хриплый и ниже чем обычно; он говорит — собирается сказать очередную несуразицу — для того, чтобы как-то скрасить напряженную атмосферу, созданную такой собственноручно (вот так прикасаться к Фенрису все еще боязно): — можно ли прибегать к твоим услугам в качестве самостоятельно передвигающегося фонаря в темных пещерах без какого либо намека на свет?

Андерс говорит, а взгляд его прикован к выступающим шейным позвонкам; тактильные ощущения поглощены восприятием поджарого и хорошо сложенного тела, в котором то и дело прощупываются уплотнения или очаги напряжения, созданные минимальными условиями правильного отдыха после напряженных сражений. Андерс знает, что после Фенрис ничего не изменит в своем образе жизни, но изо всех сил старается, чтобы его постороннего вмешательства хватило надолго и ни в коем случае не задевает татуировки, полагая, что его не активная магия может причинить боль, даже если он ее не подразумевает.

Завиток на выступающем шейном позвонке завораживает больше, чем весь Фенрис вместе взятый. Пагубное влияние алкоголя — так Андерс опишет свой последующий поступок в попытке оправдаться перед собой, Справедливостью и Фенрисом, до того, как последний решит ответить более ощутимо и менее приятно. 

Скорость, физическая или ума — это то, что не раз спасало Андерса в моменты, когда казалось, что уже все, закончилось.
Гибкость — это то, что в Андерсе восхищало всех, кто знал его чуть ближе, чем положено друзьями и напарникам.
Разминая плечи Фенриса, Андерс позволяет помутнению рассудка взять верх всего лишь на долю секунды, чего оказалось достаточно, чтобы прийти в себя, едва успев прикоснуться губами к тому самому злосчастному выступающему шейному позвонку; скорость помогает в том, чтобы стремительно перекрыть это прикосновение пальцами, перебравшимися с плеч на шею — ей тоже нужно уделить внимание, ведь Фенрис так громко щелкал своими позвонками.

Если Фенрисом освещать темные пещеры будет невозможно, то горящие щеки Андерса, уповающего на то, что эльф ничего не заметит, подсобят в таком сложном положении.

+3

7

[indent] Фенрис пытается что-то отвечать, но то ли выпито слишком много, то ли атмосфера не располагает трепать языком. Всё, что Фенрис может сейчас - выдавать глухие смешки, фразы под нос и комментарии, от которых на утро бывает стыдно. Кажется, подобным образом еще шутил Варрик и даже Изабелла, возможно, даже одновременно, но не в этом дело.

[indent] - Ты же тоже светишься, блондинчик. Представь, какую светомузыку мы можем устроить в темном переулке. Вся хартия слетится, а эльфы, устыдившись, побегут обратно в эльфинаж.

[indent] То, что происходит дальше, своего рода даёт разрешение Фенрису на его замысел. Если ещё точнее - служит подтверждением теорий и кое-где - даёт облегчение. Он подаётся чуть вперед на теплое, мимолетное, буквально призрачное прикосновение губ, выгибается спиной и сбивчиво дышит, когда Андерс, словно ловя себя на мысли, что совершил что-то сумасбродное, отстраняется, перемещает руки поближе к шее и разве что не кашляет часто, чтобы окончательно с головой себя выдать. И в этот момент Фенрис смеется громко и неприкрыто, даже скалится. Так у гиены в горле клокочет смех, когда она загоняет жертву в угол, но правда в том, что Андерс не жертва, и не добыча даже - во всяком случае до тех пор, пока сам об этом не попросит.

[indent] Эльф оборачивается быстро и без предупреждения, перехватывая руки Андерса и вытягивая их перед собой. Принимая более удобное сидячее положение, Фенрис внимательно вглядывается в лицо нависшего над ним мага. - Да ты покраснел, - он был бы не самим собой, если бы не брал от этого момента всё и даже больше. Ведь, в сущности, если захотеть, можно найти тысячу и одну причину, почему делать то, что Фенрис задумал, ни в коем случае не стоит. Среди главных из них, за которой никто не почувствует подвоха и не заподозрит неладное - всепоглощающая и жгучая ненависть к магам. Далеко ходить не надо и  если всё ещё захотеть, то Андерса по-прежнему можно просто из дома вышвырнуть, высмеять в лицо, плюнуть в спину и остаться один на один с привычным укладом.

[indent] Если захотеть. Но правда в том, что Фенрис не хочет.

[indent] Он вспоминает прошедшие дни в лечебнице, когда уставший просил Андерса остаться рядом - и тот остался. Не может выкинуть из головы его смущенный, где-то совершенно удивленный взгляд и собственные опущенные в момент глаза. потому что вслед за высказанными словами в сознание ужом закрался страх о том, что Андерс поймёт всё не так (а, может, именно так, как нужно было бы, и от этого становилось еще страшнее). И ещё он помнит облегчение, когда Андерс шептал слова благодарности, помнит покалывающее в груди желание обнять его крепко, когда тот тихо говорил о своих страхах, когда задавался вопросом, есть ли у храмовников душа, когда мерное дыхание едва щекотало кожу. Фенрис помнит, как просыпался следующим утром в чужих объятиях и впервые за долгое время чувствовал себя защищенным, как лежал, боясь шелохнуться, лишь бы только растянуть этот момент во времени ещё немного. Именно тогда, должно быть, Фенрис нашел ответ на его вопрос. У храмовников, быть может, души и нет, и сердце давно сгнило, но у него - у Андерса - сердце живое и оно бьется, - и это главное.

[indent] Фенрис тянет Андерса за руку чуть ближе к себе, аккуратно, будто бы даёт тому последний шанс прекратить всё, остановиться, пока есть ещё возможность. Фенрис смотрит ему в глаза и даёт понять, что он как никогда серьезен, что он, в свою очередь, совсем не хочет, чтобы Андерс куда-то уходил и всё это стало лишь очередным горьким воспоминанием. Едва ощутимо Фенрис поглаживает Андерса по ладони, улыбаясь уголком губ, и, не встречая сопротивления, уничтожает между ними последнее расстояние, силой заставляя мага буквально упасть сверху. Поддерживая его, Фенрис проводит пальцами по руке вверх, от ладони и вдоль кисти по набухшей вене, достигая шеи и наслаждаясь болезненным напряжением.

[indent] Фенрис знает, что жизнь, прошедшая в особняке у Данариуса, оставила на нем свой отпечаток, но думать об этом прямо сейчас не хочет. Чего он хочет действительно - намотать на кулак растрепанные волосы, потянуть их с силой, заставляя едва запрокинуть голову, и оставлять губами отметены на нежной коже. Фенрис не замечает, когда образы из головы успели захватить его чуть более, чем полностью, разрушая любые барьеры, и заставляя действовать по плану в реальности. И, нарушая чужие границы окончательно, Фенрис целует Андерса так, словно от этого зависит его собственная жизнь.

[indent] - Я хочу, чтобы ты остался.

+3

8

Фенрис замечает. Конечно же, он бы это заметил, только Сэндал мог бы искренне и наивно верить в то, что у Андерса получится скрыть прикосновение, нарушающее все границы.

Под животный смех эльфа Андерс вздрагивает, желание вскочить и выбежать из чертового особняка четко отпечатывается на его лице. Пятиться в подобном положении было неудобно, но он — и это действительно так — пытается, но Фенрис оказывается проворнее. Андерс лукавит перед самим собой — если бы так сильно хотелось, то он бы уже давно использовал бы магию или силу Справедливости, чтобы вырваться из хватки, но Андерсу любопытно, чем это может закончиться.

В последнее время, Фенрис по отношению к Андерсу ведет себя слишком атипично. Андерса это немного настораживает, но больше всего — радует, потому что он никогда не стремился к вражде с эльфом. Еще с того дня, как впервые услышал, что Данариус нередко держал его на цепи, насмехаясь над традициями кунари делать то же самое но только со своими магами, коим Фенрис не был. 

— А зрение, я погляжу, у тебя все такое же острое, — нервно огрызается Андерс, расслабляя спину и пытаясь мерным дыханием успокоить сердце, бьющееся с такой силой, что ребрам было больно. Приятным бонусом он надеется на то, что у него получится заставить кровь отлить от щек, но получает ровным счетом ничего. А еще у него пунцовеют кончики ушей.

Андерс ожидает многое и мало что из этого — приятно. Фенрису бы выставить его из особняка, потакая недавнему непроизнесенному инстинкту самосохранения Андерса, но он этого не делает, только рушит очередную стену личного пространства.
Фенрис — горячий, под уже-обнаженной кожей у него так же гулко бьется сердце, выдавая спонтанность возможно не до конца обдуманных действий. Прижимаясь к эльфу как можно ближе и прикрывая глаза от остроты чужих прикосновений, — к которым он тянется что та кошка, — Андерс обещает себе, что это на одну ночь и уже знает, что лжет самому себе откровенно и неприкрыто. На поцелуй он отвечает жадно, как будто только этого и ждал всю свою жизнь, лаская подушечками пальцев кожу вдоль линии нижней челюсти. Если Фенрис здесь поддается порыву первым, то Андерс берет предложенное с энтузиазмом будущего висельника, которому огласили последние часы жизни и предложили исполнение последнего желания. Таковым сейчас для него был Фенрис.

Андерс отстраняется первым, если это можно охарактеризовать как отстраняется — прижимается лбом ко лбу Фенриса и шепчет в ответ низким голосом, опаляя дыханием чужие губы: — снова? — кривовато усмехается Андерс, в очередной безуспешный раз пытаясь согнать смущение и жар со щек колкими словами. — Еще немного, и просить меня остаться станет твоей привычкой.

Андерс не знает — или наоборот, знает слишком хорошо, — какой реакции он хочет добиться своими последующими действиями и словами. Скорее всего, просто уповает на то, что на следующее утро все будет как прежде (иначе ему будет довольно сложно смотреть на эльфа) или что слова, произнесенные в момент близости, не выйдут за пределы комнаты и долгой жизни не получат: — это мое тебе проклятие, Фенрис, — Андерс пододвигается ближе и шепчет ему на ухо так тихо, словно у него за спиной к каждому слову напряженно прислушиваются Изабелла и Варрик. — Попроси меня остаться еще раз и больше от меня не избавишься, — последние слова Андерс запечатывает жадным поцелуем, словно пытаясь выбить из Фенриса весь воздух, который ему потребовался бы на любой колкий ответ. Колкостями Фенрис может рассыпаться утром, а сейчас Андерс ворует у него моменты, когда они просто Андерс и Фенрис, а не грязный одержимый, готовый утопить город в крови, если понадобится и эльф-магоненавистник, который готов сделать ровно то же самое.

Когда необходимость дышать становится уже жизненно важной, Андерс отстраняется и в этот раз действительно — выпускает эльфа из почти удушающей хватки рук и поднимается, возвышаясь над Фенрисом, который сейчас был красив настолько, что хотелось бы запечатлеть этот момент на картине. Отстраняется с едва слышным вздохом разочарования, но это нужно ведь в отличии от полураздетого Фенриса, он еще полностью одетый.

Непослушными пальцами Андерс расстегивает пуговицы накидки, в процессе обрывая и теряя несколько из них — непозволительная роскошь, жалеть о которой он будет утром, когда не сможет найти и одну из них. Жалея не так давно о том, что перестал носить удобные робы, Андерс этому сейчас радуется, поскольку, оставаясь полуобнаженным, он может осуществить свое небольшое желание тягуче медленное избавление от одежды себя и своего партнера. Последнее, что в этот момент делает Андерс — развязывает ленту, собирающую в хвостик волосы на затылке, при этом не отводя взгляда от Фенриса, пытаясь так невербально сообщить ему, что теперь он волен делать с его волосами все, что угодно.

— Фенрис, — Андерсу приходится прочистить горло, чтобы звуки складывались в связные слова. Ладони он опускает на живот эльфа, ловя мимолетное наслаждение от того, как под кожей подрагивают мышцы. — Мне не принципиально, но для тебя это может быть важно: как ты предпочитаешь это сделать?

+3

9

[indent] Фенрис - то, что от него ещё осталось, - растворяется без остатка в чужих руках и чужом поцелуе. Фенрис морщится - не от отвращения или чего-то подобного, что на самом-то деле впору чувствовать, если задуматься, что он позволяет с собой делать магу, нет, Фенрис только сильнее льнет к Андерсу, желая неистово, чтобы ни миллиметра между ними не оставалось. Льнет потому, что впервые чужое желание кажется таким правильным и настоящим, таким естественным, будто бы (и это правда) они к этому и шли - и это больно. Это заставляет кусать чужие губы чуть ли не до крови, наматывать на кулак распущенные словно бы именно для этого волосы и оставлять синяки по всему телу от властных прикосновений. Фенрису больно, потому что он где-то там на подкорке понимает, что все привычное ранее - это неправильно, не в этом случае. Что грубость в случае случайного перепихона с Изабеллой - это нормально настолько, насколько вообще может быть нормальным в случае двух отбитых уродов. Таким, по крайней мере, Фенрис себя ощущает каждый раз, когда предстает обнаженным перед кем-то.

[indent] Андерс этого не заслуживает, думает Фенрис, поднимая поддетый дымкой взгляд на возвышающегося над ним мага. Вся эта картина в принципе ранит до полуобморока. Если глаза закрыть, то он увидит его - проклятого Данариуса, который с усмешкой шакала стоит над ним и своими дряхлыми пальцами в дорогих перстнях расстегивает собственные штаны. Фенрис морщится, чтобы потом стремительно замотать головой, вновь натянуть на лицо улыбку и уповать, что Андерс - живой, реальный, настоящий и на сто процентов не такой, как тот, иной маг - ничего не успел заметить. Фенрис думает - хватит, к чёрту, он обязательно подумает об этом завтра утром или, возможно, наоборот - не станет, ведь, кто знает, может все будет иначе, может и не придётся больше страдать от былых проблем и кошмаров. Фенрис наивен, но кто же его осудит, когда всё, чем заняты его мысли - это варианты и вариации на тему того, в какую позу поставить мага, чтобы получить максимальное удовольствие и заставить Андерса кричать только его имя.

[indent] Подаваясь корпусом едва вперед, Фенрис с вожделением перехватывает одну руку Андерса и медленно опускает на свой напряженный от желания член. - А если я вырву тебе сердце? Прямо сейчас? - Фенрис собственной рукой ведёт вверх по груди Андерса, останавливаясь там, где внутри билось чужое сердце. Делая глубокий вдох, он заставляет пылать лириумные татуировки. Делая другой вдох, Фенрис ногами толкает Андерса вперёд, заставляя картину резко поменяться - как бы ни был прекрасен маг, стоящий полуобнаженным над ним, Фенрис сильней всего хотел сейчас поставить его на колени. Но сперва: - Я знаю, что тебе это нравится. Я видел, – на выдохе говорит Фенрис, опаляя дыханием кожу Андерса. Прокладывая мокрую дорожку поцелуев от паха до сосков, Фенрис не забывает оставлять засосы, срывая тихие полустоны с чужих губ.

[indent] - Я видел, как в бою ты оборачиваешься и не сводишь взгляда. Говорят, лириум поёт для духов. Ты его слышишь? Слышишь, маг? - Фенрис покусывает мочку уха, играя языком с сережкой, блуждает руками по телу, наслаждаясь ощущением литых мышц под пальцами. Андерс, сложенный идеально, в этот момент легко бы мог сойти за демона желания, которому Фенрис без сомнения поддался бы, и ему это нравится. Он поддается, зная, что последний его вопрос носит характер более глубокий, чем просто вопрос о предпочтениях в постели. Фенрис отчасти ему благодарен, потому что чувствовать заботу в такой момент – это ново и необычно, непривычно и ещё чуточку страшно, страшно потому, что боится не оправдать надежд и распорядиться неправильно вверенной свободой. Но Фенрис поддался бы демону желания не просто так, и чувствуя свободу, предоставленную ему столь безоговорочно, пользуется ей бессовестно.

[indent] - Сначала я предпочитаю оказаться без штанов, - посмеиваясь, Фенрис едва ощутимо ерзает по расположившемуся под ним Андерсу, в чьих штана наверняка тоже уже довольно тесно, но удержаться от садистского удовольствия слишком сложно. - Затем я предпочитаю, чтобы ты взял его в рот и показал, на что способен, - приподнимаясь на коленях, Фенрис сжимает руку на мошонке и издает глухой рык. - А потом я хочу поставить тебя на колени и посмотреть, как долго хватит твоей хваленой выдержки Серого Стража.

+1

10

Андерс — податлив, когда это нужно и когда это приносит удовольствие ему и его партнеру. Секс — это не сражение, в котором только один может быть в выигрыше, если не считать то бесконечное множество раз, когда половой акт Андерс использовал как пассивную помощь в своих бесконечных побегах.

Фенрис не был храмовником и не собирался его убивать. По крайней мере, Андерс на это надеялся. Иногда уповал на то, что будет жить до тех пор, пока нужен Хоуку или пока жив Хоук, но сегодня он позволяет себе поверить в то, что Фенрис не собирается его убивать, потому что немного изменил свое мнение.

Фенрис не был храмовником и не собирался его убивать. Андерс не видит и одной разумной причины, чтобы превращать секс в баталию.     

— Может быть, отложишь вырывание моего сердца на потом? — Андерс кривит в усмешке губы и довольно ощутимо сжимает ладонь поверх возбужденного члена Фенриса, спрятанного под одним слоем ткани — в моменты невольного пожирания взглядом, Андерс уже давно для себя решил, что носить нижнее белье под такими облегающими штанами было бы слишком заметно. Ничего такого он никогда не замечал. — Трахать труп — то еще развлечение, — однако, и Андерс знает это не понаслышке, некоторые храмовники и другие гнусные личности, коих могли нанимать для поимки беглых магов, могли поспорить с этим утверждением. Андерс не хочет продолжать эту тему, но и Фенрис не дает ему возможности как таковой, когда заставляет поменять положение, активируя перед этим свои татуировки.

Делает это крайне нерасторопно и явно не учитывая посторонние факторы под видом всяких Справедливостей, который на лириумную песнь тянется с такой же жадностью, с какой Андерс тянется к чужим прикосновениям и получает долю смятения на свой век духа, бедного на сексуальное образование. Разрываясь между болезненно-тягучим наслаждением, которое приносят губы Фенриса да и что там, его слова и шквалом вопросов, которые пытается сформулировать Справедливость, пребывающим в смятении под воздействием так сильно желаемого лириума, Андерс оказывается способным лишь на полузадушенный собственными, еще сдерживаемыми, стонами ответ: — я — не слышу, но ощущаю как легкий электрический разряд, и, ох, заткнись пока, пожалуйста. 

Ранее Андерс чувствовал себя опьяненным из-за алкоголя; небольшое его количество было достаточным как для того, кто употребляет редко и под очень неодобрительным надзором Справедливости. Алкогольное опьянение сошло в тот же момент, когда Фенрис к нему повернулся, но взгляд у него все такой же опьянелый и все из-за Фенриса и совсем немного — Справедливости: — ты тоже — заткнись, — умоляет его Андерс, обещая объясниться после, и предлагая пока что растворить свое сознание в песни, которая звучит на слишком высоких или, наоборот, слишком низких частотах для самого Андерса. 

Андерсу кажется, что его хваленной — и откуда только Фенрис об этом узнал? — выдержки Серых Стражей ни на что не хватит, если Фенрис продолжит так ерзать: довольствование одними лишь собственными руками на протяжении многих лет жизни в Клоаке и посвящения себя гораздо более важным занятиям заканчивается тем, что Андерс находит себя слишком чувствительным к таким еще невинным прикосновениям. То, что говорит в процессе Фенрис — лишь усугубляет положение. Андерс глухо выдыхает, пресекая неконтролируемое желание подстроиться в ритм движения, лишь оголяющего донельзя все нервы.

Фенрис не был храмовником и не собирался его убивать. Андерс не видит смысла в том, чтобы отказать ему в желаемом, но: — Для начала — слезь с меня, — говорит Андерс и, не удержавшись, отвешивает легкий шлепок — Справедливость был прав, Андерсу действительно нравилась задница Фенриса. — Если мне будет неудобно — тебе вряд ли будет приятно, а это последнее чего я хочу.

После, Андерс усаживает Фенриса на краю кровати, попутно избавляя его от последней одежды и вздрагивая от переполняющего желания из-за одного лишь взгляда на полностью обнаженное поджарое тело. Нажимает на бедра, все еще опасаясь в открытую прикасаться к лириумным завиткам, разводит ноги в стороны, не осознавая, кто делает это первым — он или же сам Фенрис и опускается между его ног на колени. Весь Андерс сейчас — сплошной комок нервов, а тело его зудит от возможностей, которые ему вручают.

Нет, оставить все в пределах одной ночи он точно не сможет. Вся надежда на то, что Фенрис наложенное на него «проклятие» использует.

Андерс накрывает ладонью член, который уже не был спрятан под тонким слоем одежды, и приступить бы ему молча к тому, что от него ожидает Фенрис, но Андерс не может просто так вовремя заткнуться: — у меня вопрос, который не выйдет за пределы этой комнаты, а информация не будет использована никоим образом. В будущем, — быстро добавляет Андерс, потому что под праздным любопытством порыв задать подобный вопрос не скроешь. — Он насиловал тебя? Данариус?

Андерсу в свое время повезло встретить Карла, который показал ему, что другие люди могут прикасаться к его телу из желания доставить удовольствие и показать, что его любят. Или хотя бы заботятся. Андерс сомневается, что Фенрису тоже повезло встретить такого человека, и это то, что Андерс собирался взять от этой ночи — дать Фенрису почувствовать, что к его телу могут прикасаться вне желания причинить боль.

— Я знаю, как это, — почти неслышно бормочет себе под нос Андерс, но говорит он это только чтобы показать Фенрису, что он — не один. И прежде чем Фенрис захлебнется возмущением, вызванным озвученным вопросом, Андерс спешит заставить его захлебываться по другим, более приятным причинам. Андерс медленно проводит языком вдоль продолговатой линии к головке члена, задаваясь вопросом, зачем нужно было оставлять отметины в подобном интимном месте, как не для личного извращенного удовольствия; и, помогая себе рукой, насаживается ртом на член, расслабляя горло. К своему стыду, у него не получается сдерживать стонов от осознания, что вот сейчас он полностью принимает Фенриса, который так сильно его ненавидел просто за то, кем он являлся и который сейчас раскинулся на кровати. Гортанный стон отдает вибрацией по возбужденной плоти все то время, пока Андерс мучительно медленно опускает голову.

Андерс тянется к левой руке Фенриса, берет его за запястье и тянет к себе, опуская ладонь на затылок. Если Фенрису хочется выбить ненависть к своему бывшему хозяину и магам в целом резкими, заставляющими мечтать о воздухе, движениями, приближающими к эйфории и разрядке, то вот он — его шанс сделать это.

Андерс не возражает. Нет ничего, что его магия не могла бы исцелить после, если только это не сведется к его преднамеренному убийству. Но Фенрис не был храмовником.

И, наверное, не собирался его убивать.

+1

11

[indent] - Андерс, пожалуйста...

[indent] У Фенриса во взгляде нет желания пытать или уничтожить, у Фенриса во взгляде только бесконечная боль за них обоих. Он запрокидывает голову, сминая руками простыни, и тяжело, прерывисто дышит, когда чужой язык медленно прокладывает мокрую дорожку от основания члена до головки, касаясь горящих лириумных линий. Фенрис ловит себя на мысли, что боль от этих прикосновений впервые граничит с реальным, живым удовольствием живого человека. Странным, во многом больным, но всё же удовольствием, и у Фенриса от подобных открытий захватывает дух. Впрочем, что более странно, так это вседозволенность, которую вручает ему Андерс, разрешая тому делать с ним всё, что Фенрис пожелает. И всё это до того странно, до того непривычно, что Фенрис закрывает глаза, морщится, прикусывает губу, издавая рык.

[indent] Он знает - Андерс не взыщет за это плату, не заставит исполнять любую прихоть и больную фантазию, порожденную мозгом старика. Он просто - Андерс, который ищет и находит счастье в том малом, что судьба ему вручает, и охотно этим с остальными делится. Просто и без обязательств, без задних мыслей и коварных планов. И Фенрис думает, что если бы в Тевинтере таких, как он, было больше, если бы по всему миру таких, как он, было больше, возможно, магов бы боялись немного меньше. Возможно, храмовников можно было бы урезонить и, возможно, то, что он делает, чем живет, какой идеей дышит - дело правое. Забавно, что понимает это окончательно он именно сейчас. Воистину, истинна в вине, хотя откуда бы он это слышал.

[indent] Фенрис думает о другом, поглаживая голову Андерса и играя рукой с его волосами. Спонтанный секс, разумеется, актом любви едва ли назвать можно было, тем более - не в их конкретном случае. Фенрис смотрит на Андерса и думает, а возможна ли в их случае любовь вообще? Для него - Фенриса - она - понятие весьма, весьма абстрактное, не имеющее определенных форм и опознавательных знаков. Всё, что Фенрис мог себе о подобном чувстве представить, это то, что, возможно, он любил сестру и мать, если пошел на добровольные истязания ради них. Ещё он думал, что и в этом случае любовь была скорее приятной ложью, служившей обезболивающим, нежели настоящей правдой. Правда в том, что руководствовало им скорее чувство долга.

[indent] Андерс?

[indent] Соитие разгоряченных тел и опьяненных сознаний - это не любовь, это что-то животное, древнее, что-то гораздо более прагматичное. Андерс - спасение посреди бури, способ слить весь гнев, всю тревогу, весь страх в эгоистичном желании почувствовать себя наконец-то лучше. Тогда почему же горько от мысли, что Андерс его не любит? Почему так хочется понять для себя, что это значит, что происходит с тобой и с миром вокруг, когда тебя кто-то любит просто за то, каков ты есть, а не что из себя представляешь? И Фенрис думает, что будет потом? Когда все закончится и лучи рассветного солнца прорежут тьму не-его мэнора. Как будто бы каждый акт для него обязан закончиться горькою пилюлей и от этого так тошно, будто бы Андерс уже поднялся и сказал, что больше все это не повторится. Или это сказал сам Фенрис, отчет себе в том не отдавая? Нет, всё это бред, потому что эльф натурально бредит, бьется в агонии от образов, восстающих в сознании, от эха собственных криков и от прикосновений, отдающих огнем и током одновременно.

[indent] Фенрис будто бы прозревает и он не знает, хочется ли ему увидеть больше или оставить всё так, как есть. Но любопытство - не порок, и он поднимает Андерса за подбородок, наклоняется ближе, срывая с губ жадный, животный поцелуй и, ухмыляясь оскалом звериным, волчьим почти-что, принимает вверенную ему власть. Была ли любовь? Какая разница. Это не она, в неё он не умеет, ей не обучен, но какие тут ещё альтернативы. Он поворачивает Андерса рывком, подтаскивая к себе за бедра ближе. Возвращаясь к вопросу об изнасиловании и к тому, что Андерс понимает, и знает, каково это, он думает, что, возможно, этим сейчас ему ужасные дни в башне магов напомнит. Но Андерс, если и предается болезненным воспоминаниям, виду пока не подает. Это почти-что символично. Метафора, с легкой руки описывающая всё их существования — смысл в том, чтобы терпеть, стиснув зубы, и только в этом.

[indent] Фенрис хочет — его — больше, чем физически. В каком-то космическом смысле — на всех уровнях и целиком. Фенрис, во имя Создателя, хочет быть любимым, но это просто смешно. Таких, как он, не любят — испытывают что-то сродни жалости, может быть, да и ту — на инстинктах. И Фенрис, в сознание которого резко врываются утраченные воспоминания, также резко входит в Андерса, утопая не то в своем собственном, не то в чужом крике. В горле как будто бы не хватает воздуха, глаза жжет огнем и Фенрис двигается, как во гне, как в битве, будто бы от этого зависит его жизнь. Каждым толчком, каждым движением, он выбивает из него что-то, что не давало ему спокойно по ночам засыпать. И жаль лишь только, что Андерс всё это терпеть должен.

[indent] Фенрис кусает губы. Любовь в их случае едва ли возможно, и это ли не символично?

+1

12

Однажды Андерс услышал, что был рожден для того, чтобы сосать. Сказано это было в грубой форме, когда в руке в тяжелой латной перчатке осталось несколько его локонов — настолько жестко — а как по-другому? — с ним тогда обращались.
[Андерс не спорил, лучше не спорить, если хочется сбежать.]

Ладонь Фенриса слишком мягкая. Слишком нежная. Слишком добрая. Слишком. Не смотря на произошедшее между ними в его клинике, Андерс не думал, что Фенрис способен — сдерживаться? В таком положении, с членом во рту и приложив пальцы к горлу, Андерс не должен быть ему благодарен, но это то, что он ощущает. Ублажает, ритмично сжимает и расслабляет горло, выпускает почти полностью и снова насаживается до черноты под веками — пробует на Фенрисе все, чему научился.
[Потому что ему все так же хочется сбежать.]

Андерсу кажется, что он почти готов расклеиться от орального секса — от того, насколько по-другому все было и от того, насколько обижает оброненное эльфом, словно в бреду, отголосок того, что он говорил себе не так давно — что это больше не повторится. Обижает так, будто он все их знакомство мечтал о том, что они будут жить долго и счастливо и умрут в один день. Как это было почти три года его несчастной влюбленности в Хоука.

— Андерс, — шелестит где-то вдалеке голос Справедливости, которого лириумная песнь не отвлекала от своеобразной заботы. Порицание несправедливости, дух умудрялся вставить даже в тот аспект человеческой жизни, который он никогда не поймет. 
Андерс, не надо, — говорит он сам себе, собирая на кончике языка капли предэякулята, боясь того, что на этом все и закончится.

Чужие пальцы на подбородке ощущаются почти что спасением.

Каждому поцелую Андерс отдается так, будто от этого зависит его жизнь; будто это единственное, что поддерживает его жизнь — где-то в подсознании волной поднимается чужое возмущение, впрочем, оставаясь все там же в подсознании. Андерс обхватывает ладонями шею Фенриса, бережно, словно держит неоперившегося птенца и на контрасте, так же по-звериному, почти сталкиваясь зубами, скорее терзает, чем целует Фенриса и дуреет от осознания того, что делится с ним им же. Но Фенрис разгорячен и ему, к вящему недовольству Андерса, больше не до долгих прелюдий. Андерс не успевает сказать Фенрису, что в складках его накидки, валяющейся где-то на полу, лежит бутыль с остатками настойки из эльфийского корня — то, что хоть как-то может сгладить обоюдный дискомфорт — Андерс был слишком узким. Фенриса собственный дискомфорт не заботит, ему — Андерс с долей зависти думает — гораздо проще. Андерс старается не думать были ли в этом хоть крохи злых намерений — говорит себе не думать, ведь предлагал он себя по своей воле: это ведь не справедливо? — кривит губы в злой насмешке над самим собой. Все, что он может сейчас делать, это прятать лицо в сгибе локтя и пытаться расслабиться — настолько, насколько это вообще возможно.

Андерс не закрывает глаза, потому что так слишком легко забыться и вернуться в прошлое, в котором ему приходилось отдаваться храмовникам просто потому, что они брали то, что хотели, а после — чтобы вырвать себе желаемую свободу. Андерс не хочет, чтобы прошлое перечеркнуло нынешнее, Андерс говорит себе, что нужно немного перетерпеть: при всей своей неправильности, то, что происходит между ними — живое и настоящее; Андерс уже знает, что не жалеет не смотря ни на что.

В особенности не смотря на то, что Фенрис им, возможно, просто пользуется.
(— это ведь то, что ты сам предложил, не так ли, Андерс?)
Дышать становится тяжело потому что в ушах все так же звенит «это больше не повторится,» сказанное не им. Андерс тяжело выдыхает, заставляя себя концентрироваться на ощущениях физических, отмечать как дискомфорт смешивается с болезненным, извращённым наслаждением, растворяется в нем и более сдерживать стоны Андерс не может. В голове пустота — ненадолго, Андерс подстраивается под движения, ублажает себя, потому что от ноющего ощущения скоро в очередной раз сойдет с ума, утопает в звуках, полностью отдается, позволяя выплеснуть хоть немного той злости, что пожирает чужую душу: — Фенрис, — получается сдавленно, горло саднит, звуки превращаются в хрипы умирающего из-за стрелы в шее; Андерс пробует еще раз: — Фенрис.

Желаемое «все хорошо,» чтобы Фенрис не думал — если он вообще о таком сейчас думает, что что-то не так с мыслями и воспоминаниями Андерса, он не произносит.

Все хорошо?
[это больше не повторится?]
Нет?

То, что предполагалось простой физической разрядкой, потому что они выпили, а Андерс не смог вовремя остановиться, перестало быть чем-то простым в принципе. В другое время и при других обстоятельствах, Андерс бы этого не сделал. Но сейчас, понимая, что Фенрису может быть так же, если не хуже, сложно, как и ему, Андерс приподнимается, когда уличает, что Фенрис замедляется в своих движениях и выгибается, чтобы обхватить одной рукой его за шею. С Карлом делать подобное было пыткой для мышц, но разница в росте с Фенрисом сглаживает и это: — Фенрис, — собственная шея горит огнем, но он умудряется шептать ему на ухо: произносит его имя, как Фенрис и хотел этого. Как этого хотел и сам Андерс.

На скуле Фенриса, смазанным поцелуем, Андерс оставляет свое сожаление, что совсем скоро это больше не повторится.

+1

13

[indent] Для Фенриса долгое, судя по всему, воздержание Андерса – не повод для смеха или издевательств, скорее вызов самому себе и жажда в каждом движении. Он знает, каково это – когда в тебя грубо входят, когда вместо удовольствия ты получаешь после рваные раны, которые залечить гораздо проще, чем те, что у тебя в сознании, когда тебе из раза в раз напоминают, что ты – просто животное, просто игрушка, которой можно распоряжаться, как заблагорассудится.

[indent] - Ну же, Лето. Ты правда думал, что на этот раз тебе удастся убежать? - Данариус картинно цокает языком и качает головой, напуская на себя вид исключительно сожалеющий. Но сожаление наказания не отменяет - он щелкает пальцами и по телу проносится волна электрического тока, Фенрис - Лето - тот, другой эльф - не в состоянии сдержать криков, как бы сильно ему не хотелось, чтобы Данариус видел его слабость. У Фенриса - Лето - того, другого эльфа - слезы текут по лицу, он бьётся в агонии, закованный в цепи и понимает, что выхода нет никакого и никогда не будет. Ему страшно до ужаса, до дрожи в коленях, он забивается в самый темный угол подвала и пытается сделаться максимально маленьким и незаметным. Разумеется, из этого ничего не выходит - Данариус, усмехаясь, медленно подходит ближе, сбрасывая магистерские мантии.

[indent] Напоминая себе об  этом, о том, что здесь и сейчас с ним Андерс, не желающий для него ничего, кроме удовольствия, а не Данариус, готовый изнасиловать его на ледяном полу, Фенрис старается быть настолько мягким и терпеливым, насколько позволяет случай и собственное самообладание. У Фенриса с выдержкой и терпением - проблемы извечные и он мысленно, потому что иначе не умеет, заранее у Андерса просит прощения.

[indent] Ведь это больше не повторится?
[indent] И если так – он в этом почти уверен, он лично готов заверить мага, что без проблемного эльфа его восстание успех возымеет скорее -  то 
[indent] пускай эта ночь станет особенной для них обоих.
[indent] Пусть она что-то значит.

[indent] Фенрис опускается ниже к Андерсу, сначала вылизывая языком анус партнера, не забывая отвешивать увесистые шлепки по упругим ягодицам. Крупная дрожь пробирает как при ознобе - Фенрис пытается, но сдерживаться долго у него нет сил физических. Фенрис надеется, что Андерс, раз уж он добровольно предложил себя на эти истязания, готов в любом случае. Сплевывая на руку, Фенрис увлажняет свой член и начинает медленно входить внутрь. Поначалу медленные, размеренные движения, в которых он позволяет Андерсу почувствовать и принять его, расслабив мышцы, постепенно набирают скорость. Фенрис в Андерсе растворяется, растворяется в ритме, в который он вошел, продолжая оставлять отпечатки собственных ладоней на бледной заднице. Он утопает в стонах, теряется в них настолько, что опускается, буквально ложась на Андерса, достаточно ощутимо сжимая его горло ладонью с неутихающими татуировками. – Call me by my name, Anders, call me by my name right now! – прикусывая пульсирующую на шее вену, Фенрис стонет ответом на срывающееся собственное имя с губ мага.

[indent] Фенрис - Лето - тот, другой эльф, видя свое отражение в воде, что плещется на дне миски для собаки, с ненавистью швыряет её в двери. Молоденький тевинтерец успевает пригнуться ли то спасенный удачей, то ли собственной натренированной сноровкой. Фенрис - Лето - тот, другой эльф, сейчас любого из них загрызть готов просто потому, что все они - одного племени. Дориан опускается на колени рядом и тянет к нему руки, но эльф от него отлетает, словно кипятком ошпаренный, видя, как вокруг его пальцев появляются молочно-голубые магические ленты. Дориан сглатывает, ждет - даёт тому время привыкнуть, убеждая, что здесь не за этим. Он прикасается ладонью к щекам мальчишки, залечивая раны. Просит стражника принести воды в кружке, ждет, когда тот уйдет и, оглядываясь, боясь, что здесь их всё равно могут услышать даже в кромешной пустоте и темноте, говорит: - Ты должен решиться, Лето. Это будет ужасно, но многим ли хуже, чем сейчас?

[indent] Когда Фенрис теряет равновесие и тряпичной куклой падает на Андерса, вдавливая того в постель, он окончательно теряет связь с реальностью. В голове шелестом проносится голос молодого тевинтерца, голос Данариуса, его собственный, голос женщины, который он до сего момента никогда не знал и не слышал. Фенрис не может помнить, кто такой Лето, не может или не хочет - в сущности, вопрос иного порядка. Фенрису больно и у Фенриса из глаз предательски брызжут слезы, которые он молниеносно рукой смахивает. Колючки остались на доспехе, который он бы радостно сейчас надел, веруя, что тот способен защитить его от окружающего мира. И пока Андерс лениво, что тот кот, который выпил слишком много молока, потягивается на постели, пытаясь отдышаться, Фенрис подскакивает с кровати, напяливая штаны и, обхватив голову руками, отходит ближе к окну, желая впустить в комнату немного воздуха, желая прогнать из головы проклятые образы.

[indent] - Я не должен был этого делать. Этого не должно было быть...

Отредактировано Fenris (14 февраля, 2019г. 10:54:48)

+2

14

Андерсу иногда казалось, что их напряженные отношения с Фенрисом без постоянного вмешательства Хоука закончатся либо обоюдным убийством, либо тем, что они переспят и выплеснут агрессию без смертоносных увечий — по крайней мере, это был именно тот тип напряжения, который идеально подходит для гневливого секса на почве ненависти и оттого более яростного.

Фенрис осторожен насколько это вообще возможно в пределах его характера и выжигающей злобы. Как ему жить дальше с этой информацией Андерс не знает, поэтому предпочитает отдаваться моменту. Обо всем остальном он подумает тогда, когда выйдет из особняка Фенриса. Хотелось бы на своих ногах, но загадывать наперед лучше не стоит.

У Андерса, в принципе, гадать не получается: эльфу стоит попрактиковаться в своих изощренных пытках, а маги, которые в себе нашли место не демонам, но духам, тут же падут перед ним и сдадутся на его милость. У Андерса все мысли превращаются в месиво, не отделить, что происходило, что происходит, а что никогда не случится; Андерс хрипит, потому что срывает голос литанией, которая состоит из одного слова — имени, движется в разнобой с ритмом Фенриса, потому что в какой-то момент становится слишком хорошо, так, как никогда не бывает, с охотой подставляет уязвимое горло, которое так легко сдавить слишком — неотвратимо — сильно, и так же не ритмично, как двигается, ласкает ноющий член, потому что еще немного — и он сойдет с ума.

Но, наверное, он уже сошел.
Кончать с именем того, кто его ненавидит и презирает весь род до седьмого колена — безумие, но Андерсу все равно.

— Никогда не думал, что я это скажу, но я начинаю понимать Изабеллу, — выдыхает Андерс, проводя пальцами по шее, там, где ее касался Фенрис и пропуская потоки целебной магии. Андерсу хотелось бы оставить чужие метки, чтобы недолгое время у него было то, что принадлежит только ему — Справедливость с каждым днем становится все сильнее в своей ярости, порой отнимая у него даже сознание и контроль над телом, только любимые шарфы давно превратились в тряпки для раненных, и о том, что произошло этой ночью, никому не положено знать.

В особенности если это больше никогда не повторится. 

Андерсу хочется — вполне осознанно — обнять Фенриса, украсть еще несколько мгновений, когда кому-то есть до него дело, а уже потом вернуться в обыденность. Андерс уверяет себя, что так он примет все, что его ждет после и навсегда забудет о том, что было, но Фенрис подскакивает слишком быстро, словно осознание настигло его и он обжегся. Андерс прячет лицо и лениво выпрямляет конечности, воруя эти жалкие моменты хоть как-то, как умеет. У Андерса никогда не было медленного выныривания из послеоргазменной неги, пеленающей его словно любящая мать ребенка. Было поспешное зашнуровывание мантий, чтобы успеть до того, как спохватятся вечные надзиратели в башне Кинлоха, были торопливые перебежки в затемненных участках все той же башни Кинлоха, когда некоторые храмовники справлялись со своим сексуальным воздержанием или вящей ненавистью к магам как могли, было торопливое сжимание кинжала дрожащими пальцами, чтобы успеть до того, как вынырнет из этой неги тот, кто собирался навсегда лишить его свободы, а вот этого всего не было.

И, судя по всему, не будет.
То, что произносит Фенрис, ранит сильнее, чем его необоснованная — по отношению к Андерсу — агрессия.

Андерс наспех набрасывает на голое тело накидку и выскальзывает из кровати. Он стоит у Фенриса за спиной, не осмеливаясь подойти ближе; босые пятки холодит пол и легкий сквозняк, который устроил Фенрис. 

— Это все из-за твоих меток? Ты говорил, что они у тебя чувствительные, представляю, как они должны сейчас болеть, — Андерс пытается говорить так, чтобы у него не дрожал голос и смотрит на затылок Фенриса. Разговаривать с его затылком сейчас было гораздо проще, чем с самим Фенрисом все это время. — Я могу приготовить мазь, но это потом, потому что у меня нет с собой ингредиентов, а могу ненадолго умалить боль, если ты позволишь. Что скажешь, Фенрис? 

Андерс знает, что Фенрис скажет, что не в метках дело.
Андерс знает, что Фенрис скажет убираться и больше не показываться ему на глаза.
Андерс знает, что ему не стоит обнажать свое сердце, если только он не хочет чтобы я тебе его вырвал, маг.
Вот только сердце свое он уже обнажил, самостоятельно протягивая его эльфу, которому все равно.

Рука, которую он машинально протягивает вперед, чтобы прикоснуться к не-испещренному болезненными метками участку кожи, неловко повисает в воздухе, а накидка сползает с плеча, обнажая сеть старых шрамов. Андерс до смешного жалкий в невозможности сделать хоть что-то.

— все проблемы в его голове, — возвращается к нему в мысли Справедливость, все еще немного примятый и оглушенный количеством лириума, перепавшим на его долю. Чужие мысли звучат мягко и тихо, как никогда впору поверить в то, что Андерс пытается всем донести — что сознание Справедливости слилось с его собственным. — как целитель, ты смотришь на тело, а нужно — глубже.

Проблема лишь в том, устало думает Андерс, что если он будет смотреть в душу, то велика вероятность, что ему эти глаза вырвут.

Потому что он маг.
И этого не должно было быть.

0


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » cheaters never win [da]


Ролевые форумы RoleBB © 2016-2019. Создать форум бесплатно