"
tell me the story bro

    Aldrif Odinsdottir: "дерьмо случается"
    Loki Laufeyson: Так это девиз любого персонажа из Марвел хд
    James Rogers: Черт, я свой первый пост начал с этой фразы.
    Это судьба.

    Simon Henriksson: 8 тыщ символов отделяют меня от победы над навозом
    а я обсуждаю гей-порно в интернетах.
    сказочка о том, почему семёну
    не стать лучшим работником
    месяца.

    Lance Mcclain: когда в космическом фендоме, но профукал космический флешмоб

    James Rogers: Теперь готов
    Gavin Reed: Это из-за трех соток?
    James Rogers: Я узнал о трех сотках только из цитат в новостях, лол

    Gavin Reed: RK900, ого, какие... ведроиды.

    Sombra: вечера были гости
    пришлось достать бокалы для вина
    теперь сижу и в важным лицом пью колу из фужера
    ле красиво

    James Rogers: James Barnes, слушай, дядь, не разрушай моих детских надежд на относительно спокойную жизнь и побег от родителей. Ты вообще по закону жанра должен меня поддерживать.

    James Barnes: James Rogers, Я б тебя обнял, но тебя почему-то два, и я пока не могу определить, какой симпатичнее."

    Steve Rogers: я: такого Паркера я бы тоже скосплеил
    сцокол: борода я скажу тебе да
    я /обвожу рукой свое лицо и свитер/ ничего не напоминает? он просто выглядит как бомж. как все мы

    Kuroo Tetsurou: Даже не знаю, с чего больше кричать — с подвывающих звуков в фильме или с подвывающих в зале людей

    Natasha Romanoff: барнс, ты все испортил.
    James Barnes: А почему чуть что так сразу Барнс?

    Gavin Reed: Неловкое чувство, когда остаешься ленивым тормозом с одним эпизодом.
    Carol Danvers: *горько плачет*
    Gavin Reed: Да ладно, это не так плохо.
    Ты же из марвел. Вы же там много играете.

    Steve Rogers: сын весь в папку. только вещами приторговывает хддд
    James Rogers: создаю луки из того, что есть хд
    Steve Rogers: мы можем собрать человека на пару

"
looking for...
Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
"
winning players
Наконец-то весна понемногу посещает наши края, а это значит, что пора ловить вдохновение и отправляться мечтами к иным неизведанным мирам. Поможет вам в этом наша новая акция «To boldly go».
В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело
&
"
very interesting

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » we are the hunters; we are the hunted


we are the hunters; we are the hunted

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

[html]<center>
<div class="eppost-cont">
<img src="https://i.imgur.com/yuXzGPp.jpg">
<br><br>
<div class="temp-block"> ❝ </div>
<div class=""> <div class="eppost-title">we are the hunters; we are the hunted</div>
<div class="eppost-subtitle"> // Ота-бек и Юрий </div> </div>
<div class="templine"></div>
</div>
</center>
[/html]

когда-то в будущем // Земля или то, что от неё осталось
Ужасная эпидемия поставила крест на человеческой цивилизации. Небольшой горстке людей удалось спастись и поселиться на орбите Земли. Потомки выживших на поверхности планеты одичали до уровня животных, которых жители орбиты теперь без зазрения совести употребляют в пищу наравне со зверями, травами и прочими дарами оздоровившейся без людей природы...

[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

2

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
Осень в этом году выдалась сухая и тёплая, богатая на ягоды, грибы да орехи. Медведи попадались на глаза часто, почти всегда в ягодниках - жирные, ленивые, задумчивые. На рыбу не смотрят даже - наели орехами ряхи, еле передвигаются, лоснятся густым мехом, сонно смотрят сытыми глазками.
Волки, опять же. Тоже жирные и ленивые. Совсем страх потеряли. А чего им бояться? Нет у них врагов. И проблем с охотой нет - мясо, считай, само в пасть идёт.
Да, хорошая осень. А это значит, можно будет пережить зиму не впроголодь, спокойно и сытно, размеренно - аж до самой весны.
Он уже давно накоптил мяса. Солить Дядька не велел, но давал пробовать рыбу солёную - вкусно. Дядьке солёная рыба нравилась, говорил: пива бы. Он спрашивал: пиво что? Дядька принимался рассказывать истории, из которых становилось ясно - про пиво и сам не знает, только так раньше принято было - рыбу с пивом. Ну, де-ли-ка-тес. А то и вовсе - ритуал какой.
Дядька много чего рассказывал про... тогда. Да всё сказки какие-то. Небылицы. Ну вот как можно передвигаться в железной ржавой коробке? По лесу там. Или так. Видел он - стоят в городе такие. Авто. Громоздкие, осели глубоко в землю. Непонятно что. Дядька картинки показывал. Всё равно непонятно. Или, вот, огонь. Чтобы светил в банке стеклянной, но не горячий.
В общем, сказочник был Дядька.
Пиво делать пытался. Пробовал он то пиво. Ни разу не де-ли-ка-тес. Блевал долго. И Дядька блевал. Видно, не из грибов делали раньше пиво, если вообще делали.
А грибов он тоже на зиму запас. Насушил, да. И трав пахучих на чай. Ягод опять же. Дядька чай любил и, в отличие от пива, знал, как и чего к нему собрать - чтобы просто вечером посидеть у огня или когда захворал. Чай - де-ли-ка-тес. А пиво - россказни.

Вот из грибов можно суп. Кореньев туда пахучих и... хорошо. Дядька ещё про чудо-клубень рассказывал - по-та-то. Потато. Из него всё делали. И чипсы. Видел он те чипсы. Банка красивая, а внутри труха какая-то. И потато тоже россказни. Нельзя из одного клубня и суп, и печенье. И чипсы.
В общем, врал Дядька много. Только и научил его многому: стрелять из ружья и лука, ставить силки, копать ямы-ловушки, заготавливать на зиму съестное. Мех выделывать. Куртки шить. Одеяла.
Дядька с ним говорил. Пускай враки, но вечером послушать - куда как занимательно.
Ещё показывал на листах пластиковой бумаги штучки такие. Ну, как жуки разбежались. Говорил: смотри, буквы. Если буквы сложить - слово будет. Как мы говорим, только на бумаге. Так слова выглядят. Он не поверил. Спрашивал: а как слово река пишется. Дядька показал. Опять не поверил. Река такая короткая. Невозможно. Он-то знает. Меньше был, хотел найти, где у реки начало и конец где. Не нашёл - нет их. А тут всего несколько жуков - и река. Медведь той реки вышел больше. А волк - такой же, как река. Как так может быть? Волк в реке утонет, медведь утонет, а тут... Всё не так.
Дядька хлопал себя кулаком по колену или отвешивал ему подзатыльник в сердцах. Объяснял разницу между письмом и рисунком. Он вроде понял, но всё равно - смотрел на слова и сомневался. Ну не может река быть меньше медведя.
Дядька комиксы ему приносил. Говорил: смотри. Вот рисунок, вот слова. Он кивал. Так было понятнее. Дядька пересказывал то, что было записано буквами. Только он-то уже учёный - врун Дядька и сам многое не знает толком. Спрашивал: а почему они говорят так? А вдруг они иначе говорят. Иное. Тогда ведь всё там по-другому. Дядька опять дрался и говорил: история только про одно. Он молчал, не верил. Не может быть история про одно. Вот он живёт. Каждый день одно и то же делает, а всё равно по-разному. Не может быть история каждый день одинаковой. Она разная.
Дядька махнул рукой и перестал пересказывать. Только ему-то какое дело. Сам картинки рассматривал, сам историю себе рассказывал. Как видел. Как понимал.
Полюбил он комиксы. Специально ради них в город выбирался часто. А в городе интересно всё. Правда, мало что осталось. Дядька говорил: время.
Говорил: меня не станет, тебя не станет. Время останется. Он спрашивал: а какое оно? Дядька пускался в рассуждения. Странные, непонятные, будто мухомора откусил. Он хмурился, уходил на улицу. Там рыба коптится. Там звёзды. Там всё понятно.
Дядьки нет уже вот как несколько зим - шатун задрал. Глупо так. Не-ле-по.
С тех пор он один.
Ах, да. У него блокнот Дядькин остался. Он спрашивал: зачем? Дядька отвечал, что так он говорит с теми, кому сказать ничего пока не может. Он глянул - вот где река! Карандашные линии текут-текут. Дядька говорил: и это слова. И они значат. Что - не говорил. Показал и ему кое-что. Велел копировать и писать. Везде. В городе. На стенах домов. Искать краску. Если не высохла - писать. Он и писал. Вот так:
Я, потом червяк З, потом как дом Д, потом как медведь с бревном в пасти на дыбы встал Е, потом змея С и половина гриба Ь.

Ходил в город, писал или подновлял написанное даже после Дядькиной смерти. Потом искал себе комиксы. Самые лучшие в прозрачной упаковке - это гер-ме-тич-ный пластик. Только таких уже не осталось, а то, что осталось слиплось в кашу. Не узнать новую историю. Никак.

В тот день он быстро добрался до города. Хороший день, точно что-нибудь найдёт. Прошёлся по местам с надписями - нормально. Подновлять не нужно. Отправился бродить. Должно что-то быть. Должно. Именно сегодня. Он найдёт.
Залез в разбитое широкое окно, за которым валялись вроде люди, а вроде нет - страшные. Дядька про них говорил: ма-не-ке-ны. Он спрашивал: они зачем? Дядька рассказывал: показать, как одежда будет выглядеть.
Странные люди раньше были. Глупые, что ли? Зачем знать, как одежда выглядит? Сухая, тёплая, удобная - надел и пошёл себе.
Посмотрел на свои ноги в старых армейских ботинках - новые нужны. А он знает, где могут быть ещё такие. Со временем они всё хуже, но служат.
Место называлось КИ И ОВКА. Что такое ки и овка он не понимал. Овка... Обувка? Точно же. Знатная прочная обувка. Помещение давно было разорено зверями и дикими, но за дверью, над которой можно было прочесть такое: к ад №2, находилось то, что ему было нужно: обувь и патроны в зарешеченном закутке. Там было темно, так что приходилось тащить коробки наружу и уже на улице перебирать находки. К счастью, дверь к аду №2 ни дикие, ни медведи открыть не могли, поэтому за безопасность сокровищ он не переживал.
Первым делом принялся мерить сапоги, шевеля пальцами и притопывая подошвой по растрескавшемуся асфальту. Дельную пару нашёл нескоро. Дядька называл это: ходовой размер. Он был согласен: очень ходовой, потому как ходить хорошо. Удобно будет искать комиксы.

Отредактировано Otabek Altin (22 февраля, 2019г. 13:34:20)

+1

3

auf dem lande auf dem meer lauert das verderben
die kreatur muss sterben

rammstein ◄► weidmanns heil


Осталась только одна, самая последняя проверка перед спуском, и Юра слегка нервничает.
Он ждал этого долго, почти месяц, хотя даже и не знал наверняка, сдержит ли коммандер Фельцман обещание. Или же старик пошутил, и в последний момент Юре скажут, что нет. Рано. Жди ещё лет пять.
Фельцман не подвёл. Выдал пропуск. Юра прошёл инструктаж. Заверил, как водится, отпечатком пальца на сканере, что всё понял и будет соблюдать правила. Получил костюм. Познакомился с остальной командой высадки.
И вот, считанные минуты до того, как их шаттл возьмёт курс к планете. Последний раз пройти через арку для проверки целостности экипировки. И… здравствуй, Земля.

Юрка – самый младший в группе и, говорят, самый младший из тех, кто когда-либо получал разрешение на высадку. Не все были от этого в восторге, но возражать в открытую никто не стал. Всё-таки не за красивые глаза он сюда попал. Заслужил.
Он гордится собой – ему нравится быть лучше других. А он куда превосходит своих сверстников. И вовсе не за счёт какой-то врождённой гениальности, нет. Просто Юра всегда старательно учился и упорно работал. Вот и результат.
Помогло, конечно, что родился он в семье инженера. И сам пошёл по стопам отца. А когда в детстве чаще разглядываешь чертежи станции, чем картинки в книгах (ведь книг-то сейчас и не найти практически), и играешь с 3D модельками, потом как-то проще познавать всё это уже осознанно. К тому же Юре нравится инженерное дело. Отец научил всему, что знал и умел, на занятиях тоже додали, и вот уже с 14-ти лет Юрка работает. Больше на побегушках, конечно, но в последнее время и к простым разработкам стали допускать. Видят, что парень способный, да ещё и трудолюбивый, может и ночами сидеть в обнимку с чертежами. Отец у него такой же, а отца уважают. Вот в итоге даже Фельцман заметил, лично похвалил и заикнулся о возможном включении юного инженера в состав следующей экспедиции на поверхность.
Юра, хоть и не поверил старику на все 100%, всё же поднапрягся ещё сильнее. А вдруг и правда: отметят его заслуги и пустят вниз. Ребёнком он любил разглядывать Землю в иллюминатор. Читал скудные данные в базах о прошлом, когда ещё не было Станции, и все жили там, на планете. Когда были города, населённые миллионами людей. Столько не вместит ни одна станция, и Юре трудно было представить, как они все там умещались. А ведь занята была далеко не вся площадь. Были и леса, как сейчас, только менее дикие. Огромные водоёмы. Пустыни.
Всё это там до сих пор осталось. И руины городов, давно покинутых жителями. Кто-то говорит, что там жутко, но по рассказам большинства побывать там стоит хотя бы раз. Там не так, как здесь, - с этим не спорит никто из тех, кто спускался.
Юра слышал десятки, а то и сотни рассказов о том, а как  т а м. В том числе и рассказ собственного отца. И каждая история только разжигала в нём желание взглянуть на всё это самому. Хотя бы одним глазком.
Там, внизу, нельзя находиться дольше, чем полтора часа. Ровно столько костюм обеспечивает защиту от вируса, что всё ещё живёт в атмосфере. Организмы зверей, птиц и дикарей, которые по легендам когда-то были дальними родственникам людей, по-видимому, выработали какой-то иммунитет к болезни. Учёные не одно десятилетие бьются над тем, чтобы извлечь антитела и сделать их пригодными для людей, чтобы те, наконец, могли вернуться. И всё безуспешно.
На Станции уже давно никто не говорит о возвращении как о реальной перспективе. Если за столько лет вирус никуда не делся, то, по-видимому, он останется в воздухе Земли навечно. Да и кто сейчас захочет покидать привычный и стабильный быт, где все всегда сыты, всегда здоровы, всегда чем-то заняты во благо общества, где практически отсутствует смертность по иным причинам, кроме естественного старения, ради того, чтобы заново возрождать цивилизацию среди обломков прежней? Возможно, кучка каких-нибудь глупых мечтателей и соберётся, но надолго ли их хватит?
Там, на поверхности, чужая, враждебная среда. Смертельная для любого человека, окажись он там без костюма. Быстрее, чем любой вирус, его сожрут звери, а звери сейчас живут повсюду. Даже в бывших городах, куда ранее им не было ходу. Как будто другой мир. Непредсказуемый и страшный.
И очень скоро Юра увидит его собственными глазами.

Перелёт происходит быстро. Шаттл их команды приземляется неподалёку от одного из когда-то крупных и значимых городов. Однако этот район пока что мало исследован. А значит, шансы найти в городе что-то интересное есть.
И одновременно нет, потому что время не щадит ничего.
Бумажные книги искать давно бесполезно – бумага и картон слишком недолговечны. Любой пожар от случайной молнии, ливни и потопы – и нет целой библиотеки. Бумага и сохнет быстро, рассыпается. Буквы выцветают. Нет, книги искать был смысл разве что в первые годы. Ну или нужно некоторое везение, чтобы случайно обнаружить некий бункер или ещё какое хранилище. Но такое – единичный случай.
Сейчас шансы разве что отыскать что-то в цифре. Найти древние серверы, в глубинах которых, возможно, ещё остались «живые» носители. В первую очередь сейчас ищут такое.
Юра конкретно для себя ничего не ищет, просто осматривается вокруг, впитывает атмосферу, запоминает. Но в то же время сохраняет предельное внимание, а вдруг попадётся что-то особенное? Вдруг ему и здесь удастся стать самым лучшим и найти своего рода сокровище?
Для него же уже весь этот город – сокровище. Потому что здесь и правда – не соврали рассказчики – другой мир. И так сложно представить, что здесь и правда жили люди. Такие же, как он сам. Его предки. Строили вот это всё, а теперь… развалины, обломки ржавых металлоконструкций, битое стекло, асфальт, растрескавшийся и изрытый. Пустые тёмные окна с обрывками давно истлевших штор. Брошенные автомобили. Жутко. И красиво. Завораживает. Завораживает так, что время пролетает незаметно, и когда Юрка слышит в наушнике голос командира группы, он даже удивляется, неужели отпущенные на прогулки и поиски полчаса уже прошли?
Но раз так, впереди кое-что не менее интересное.

Охота.

Как происходит добыча пищи, Юра видел только на симуляторах. Но схема достаточно проста: команда разделяется на несколько групп, и каждая действует в своём радиусе. Сначала все растения и животные в этом радиусе попадают под лавину непрерывного огня, выжить под которым попросту невозможно. Это минут пять-десять. Остальное время – на сборы: дичь вместе с травами, грибами, ягодами и прочими съедобностями нужно погрузить в специальный модуль, соединённый с шаттлом. После чего – обратно. Дезинфицироваться и… переваривать полученные впечатления.
Группе, куда попадает Юра, достаётся самый крайний участок. Алекс, которого командир назначил главным, говорит, что по данным его радара, как раз впереди кучкуется какое-то зверьё. Если подойти чуть ближе, улов будет богатым.
Чем больше мяса – тем лучше.
Они подходят ближе. Максимально бесшумно, чтобы не распугать животных. Юра проверяет лучемёт, ждёт команды. Волнуется – сердце стучит практически в ушах. Алекс командует "огонь!", и Юрка ненадолго слепнет от множества лучей. Отходит чуть в сторону, жмурится, стреляет сам. Кажется, слышит чьи-то крики, и от них становится не по себе.
Животные так не кричат.
Он скорее ощущает, чем видит, какое-то движение справа. Рефлекторно поворачивается в ту сторону, перезаряжает оружие. И видит перед собой жертву так близко, как не рассчитывал. Сталкивается с ней взглядом.
И на несколько секунд его ноги врастают в землю, потому что глаза у этого существа – совсем не звериные.
Человеческие.
Существо, пользуясь Юркиным замешательством, кидается прочь, в кусты. Почти сразу опомнившись, он тоже срывается с места и летит следом.
Сам не знает, зачем. То ли пытается догнать жертву, то ли..
…пытается оказаться подальше от того, что происходит вокруг.
Благодаря костюму, он намного быстрее, чем беглец, и догнать его – это дело нескольких секунд. Кровь шумит в голове, Юре кажется, что даже глаза заливает кроваво-красным. И на земле кровь. И на желтеющих листьях.
Везде кровь.
А он должен выстрелить и прикончить этого… эту… это…

Короткий хлопок – и Юрка понимает, что падает. И вот тогда ему становится по-настоящему страшно.
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

4

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
I can feel your breath
I can feel my death
I want to know you
I want to see
I want to...

Он успел обойти несколько кварталов в поисках интересного. Как назло, ничего дельного не попалось, тогда он отправился в место, которое Дядька называл площадью. Такой пятачок зарослей, окруженный полуразрушенными домами. Дядька говорил, что раньше на площадях не росло никаких деревьев - была только голая земля и посередине озеро специальное - фонтан или штука такая: как манекен, только каменный - па-мят-ник. Памятник это чтобы люди не забыли, как кто-то из них выглядит. Кто-то важный. Может, как шаман у диких.
Вообще, странно - как кому-то раньше приходило в голову гулять на открытом пространстве? Это же опасно - все видят, никаких укрытий. Так кто угодно тебя убить  сможет, а ты и не поймёшь - что и откуда прилетело.
Много было странностей у людей прежде.
К этому памятнику дикие даров натащили: вязанки грибов, ягоды на лопушках и в плетёных корзинках, волчью шкуру, оленью ногу, голову медведя, рыбу на прутьях...
Почитают.
Как бога.
Удачи просят.
Жизни себе и детям своим - долгой и без бед.
Только памятник это не бог. А боги нынче злые. Боги спускаются с неба и несут с собой смерть.
У Дядьки для такой смерти было особенное слово - бойня.
Однажды Дядька напился бурды из забродивших ягод черники и кричал в ночное звёздное небо разные слова. Он половины тогда не понимал и боялся их очень. Теперь понимает больше и в то же время - ничего.
Судя по Дядькиным словам получалось, что в небесах действительно живут боги, и самый злой из них - Фели-сман. Что обманывает он других богов и топит их души в невинной крови. Кровь это, наверняка, про диких.

По осени ему постоянно снится один и тот же сон.
Когда он увидел его впервые, тоже была осень - тёплая, золотая, богатая и благодатная. Ему приснилось, что с неба сошли чудовища - огромные, жуткие, безлицые. В руках они несли безжалостные солнечные лучи. И он бежал. Сначала рядом с матерью и отцом, затем мать сильно толкнула его и он побежал один. Только невозможно скрыться от безлицего всевидящего бога и тот почти настигал...
Он с криком просыпался и видел тревогу на Дядькином лице.
В первый раз он спал очень долго. Золото осени сошло на нет, рядом был только Дядька и никаких богов, ни матери, ни отца. Он забыл их лица - словно порождение своего собственного кошмара, что возвращался к нему лишь в такие, как сегодня, дни.
Когда он стал старше, Дядька признался, что это был не сон и боги действительно иногда спускаются сюда. Тогда Дядька сказал: Земля большая, надеюсь, ты никогда их больше не увидишь.
Он и не хотел их видеть. Не хотел, чтобы изводящий его прохладными осенними ночами кошмар, от которого заходилось сердце, когда-нибудь явил себя опять.

Вероятно, это действительно был особенно хороший день, иначе зачем мироздание сбросило ему на голову кару в виде дичайшего воя, шума и грохота, которые не были похожи ни на что - ничего в его мире не звучало так... чужеродно.
Как раз тогда он перебирал вылинявшие игрушки в огромном здании, про которое Дядька говорил, что это - гипер-мар-кет. Якобы там в былые времена люди могли найти всё, что им нужно для жизни и даже то, что нужно не очень.
Он не понимал: люди что, приходили туда и менялись - я тебе рыбу, ты мне лисью шкуру? Дядька принимался рассказывать об экономике и товарно-денежных отношениях, он ковырял пальцем в носу. По его мнению нет ничего вернее и справедливее обмена. Только дикие ничего не делают такого, что ему было бы нужно. Сначала вообще только кочевали, зато теперь вот оседают, учатся.
Сюда недавно прибилось племя - большое. Очистили себе площадку в лесу, строят землянки. К памятнику ходят. Охотиться ходят. Грибы-ягоды собирают. Незлые.
И всё равно у него с дикими дел нет. Еду сам себе добудет и оружие у него получше - дикие-то всё палками и заострёнными камнями больше. Кто поумнее, тот металл в городе берёт - ножи. Таких мало - дикие города в общем-то боятся, только к памятнику и ходят.
Из города ведь смерть пошла.
Дядька говорил: те, кто там остались - умерли все, а те, кто в леса ушли, только себя потеряли - дикими стали.

От страшного воя всё тряслось и грохнуло что-то совсем близко. К горлу подкатил комок вязкого и горько-кислого. Он бросился наружу - на всякий случай, чтобы не завалило. В последнее время такое часто случается когда что-то рушится само по себе. Только ничего не рухнуло и ничего не горело - он растерянно стоял посреди улицы и ничего не мог поделать с нарастающей тревогой.
А потом его кошмар случился наяву.
Всё как тогда: огромные тела, пустые лица.
Его колени подогнулись, он так и пополз прочь - на четвереньках, припадая к земле всем телом, чтобы не заметили. Забился в какую-то кучу мусора и затих, не в силах совладать с ужасом.
Боги вернулись.
Не сбылось твоё пожелание, Дядька. Видать, не так уж велика Земля, как тебе казалось.

Некоторое время боги бродили по улицам. Их поступь сопровождалась грохотом и странным сухим треском.
Зачем вы здесь?
Он не смотрел. Не хотел, не мог видеть.
Только богам до него дела не было. Они ещё некоторое время побродили по округе, затем опять раздался рёв, от которого сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Боги собрались вместе и двинулись к лесу.
Предчувствие беды повисло в воздухе и его почти что можно было видеть, как пыль в солнечном луче.
Он не хотел, правда не хотел, и всё равно пополз за ними следом, как будто это нужно было сделать, во что бы то ни стало. Возможно, действительно необходимо - заглянуть за фасад кошмара, открыть его для себя с другой стороны и победить его.
Он полз, время от времени замирая и прислушиваясь.
Он опоздал.

Боги шли по лесу, сжимая кольцо. После них оставалась смерть и запах крови, перебивающий все остальные. Боги грузили трупы, полуживых и подраненных животных, куда-то споро увозили смердящие кровью горы туш. Их жуткие механические слуги вгрызались в богатые ягодники и оставляли после себя лишь голую землю, щепки, листья и обломки.

Ему захотелось тоненько завыть, упасть в кровавую грязь и закрыть голову руками - и чтобы это оказался сон.
Но нельзя.
Потому что это не сон.

Кольцо богов-убийц окончательно сжалось уже вокруг стоянки диких - он пропустил и этот момент. А когда на подламывающихся руках дополз, то понял, что значит этот Дядькино слово - бойня.
Пятачок стоянки был усыпан телами диких. Боги волокли живых и мёртвых - по нескольку тел в каждой руке. Недалеко от места, где он притаился, лежала дикая и едва слышно стонала, прижимала к себе какой-то кровавый свёрток.
Он сначала не понял. Никто бы не понял. Очень тяжело узнать в полураздавленном месиве детёныша.
Ему пришлось до крови прокусить кулак, лишь бы из горла не вырвался бессильный вой отчаяния.
Вот что это - бойня. Почему это так?

Он хотел умереть.
Он хотел убивать бессердечных жестоких богов.
Он не мог просто дрожать в кустах, ожидая своей очереди.
Только едва выступив из укрытия понял - ничего не может. Больше ни шагу. Ни вперёд, ни назад. Размеры и сила богов подавляли. Он, по сравнению с ними, казался сам себе муравьём на листе - ничтожной букашкой у всех на виду.
Только ведь и букашка доставляет медведю неприятности, когда жалит.
Он вскинул ружье, попытался прикинуть, куда должен прийтись единственный выстрел, который успеет сделать, прежде, чем умрёт.
От размышлений его отвлёк маленький дикий, бросившийся к нему в поисках защиты с визгом настолько безумным, что он сам убил бы его - из милосердия. Ребёнок сошёл с ума - это было ясно как белый день.
Один из богов тоже услышал этот визг - догнал маленького обезумевшего дикого и рукой раздавил его крошечный череп . По серой коже потекла кровь и сгустки мозга. Бог развернулся и ушёл со своей добычей прочь.
Ещё один, безучастно наблюдавший за происходившим, вдруг бросился вперёд, прямо на него.

Теперь не важно, куда - его выстрел обязан хоть ненадолго задержать бога.
Нет силы, что убьёт бога, а желание умереть внезапно пропало.
Он не хотел умирать вот так.

Он понял, что выстрелил в бога только по тому, как ружейный приклад ударил  в плечо.
Вышло?
Нет?
Нет?!!
Неожиданно бог замер, качнулся вперёд, затем сделал шаг назад и упал.
Это воодушевило и одновременно вселило ещё больший ужас - а что, если остальные боги увидят, как он убил их собрата? Тогда ему точно не жить.

Неожиданно опять раздался звук, который он уже слышал раньше, а боги после этого просто... ушли.
Оставили после себя смерть и ушли.

Он сидел на пропитанной кровью земле рядом с трупом одного из них. Сидел и раскачивался из стороны в сторону, вспоминая почти белые от страха глаза маленького дикого.
Над лесом пронёсся рёв чудовища, которое не принадлежало этому миру.
Колесница богов мелькнула в небе яркой искрой и пропала.
Только тогда он вскочил на ноги и закричал в небо точно так же, как это делал Дядька.
Перехватил ружьё прикладом вперёд и принялся с рыком вколачивать его в зеркальное лицо.
Он мог только рычать и плакать - боги не любили их. Они не даровали удачи в охоте или счастья в жизни. Их единственным даром была смерть.
Безучастное лицо бога внезапно раскололось. Там оказались не месиво из костей и мозга, как, казалось бы, должно это быть. Там было...
Лицо.
Ещё одно.
(Настоящее?)
Лицо такое юное и прекрасное, что рука не поднялась для того, чтобы вновь опустить разбитый в щепки приклад.
Он ещё пытался ударить.
Он очень пытался.
Он не смог.
Опять сел рядом с трупом бога, смотрел в открывшееся (настоящее?) лицо и хотел понять: почему. Как может быть смерть такой жестокой и прекрасной одновременно?

Отредактировано Otabek Altin (22 февраля, 2019г. 13:35:17)

+1

5

last night i killed, i can't remember
who i killed or why i laughed
last night was never supposed to happen
today i woke to a rain of blood

combichrist ◄► today i woke to a rain of blood


Страшно.
Страшно, потому что такого не может быть. Не должно. Нет.
Юра знает, как устроены костюмы, как работают механизмы, благодаря которым двухметровая броня не делает тело громоздким, а наоборот, улучшает силу, скорость и маневренность. Устройство не то чтобы сложное, но очень хорошо продуманное, тысячи раз протестированное, проверенное перед высадкой и специалистом, и самим Юркой лично.
Падение в таком костюме при условии, что он исправен, невозможно. Даже если споткнуться, даже если во что-то врезаться – система серво-приводов и антигравов сразу же восстановит вертикальное положение тела. По простой причине – если упасть, находясь внутри такой брони, обратно не встанешь, не избавляясь от неё. А это невозможно, ведь один глоток воздуха – и он погиб.
Невозможно.
Нет.
Это неправда. Это не происходит с ним.
Нет!

Юрка крепко зажмуривается, но, открыв глаза, видит над собой лишь небо. Серо-голубое осеннее небо. Как на голограммах. Красиво.
И так не хочется верить, что всё. Он мёртв.
А это так.
Он слышит удаляющиеся шаги остальных ребят из команды. Время истекает, никто не будет ждать и искать отставших. Инструкции по этом поводу чёткие и ясные. Сам читал, сам учил. Никто не вернётся за ним, никто не поможет встать.
Нет.
Страх сворачивается тугим клубком в животе. Страх заставляет дышать чаще, пытаться сделать хоть что-то, сделать невозможное. Пошевелиться. Встать. Без толку. Махина, только что бывшая продолжением его тела, теперь бесполезна. Только два пути: умереть так, глядя в небеса враждебной планеты, от голода. Или выбраться наружу… и сдохнуть от мучительной болезни или быть разорванным дикими животными.
И Юрка уже не знает, животные ли это.
Он снова вспоминает глаза существа, за которым сдуру погнался. Этот взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Который кажется ещё более страшным, чем мысли об уже неминуемой смерти.
Юра снова закрывает глаза, а открыв их, невольно вздрагивает, замирая в новом, неконтролируемом приступе ужаса.
Существо. Нечто, так похожее на человека, но с бешеным звериным взглядом, замахивается над его лицом чем-то, похожим на дубину. И теперь у Юркиной смерти его лицо. Жуткое, перекошенное, свирепое лицо убийцы.
Может, так оно и лучше…

Удар приходится прямо по лицевой панели. Конечно, она сделана из сверхпрочного стекла, пробить которое чрезвычайно сложно.
Но не невозможно, а существо, по-видимому, обладает огромной силой.
Юрка слышит треск, и ему кажется, что трещит его собственный череп. Скоро придёт и его очередь. Ещё пара таких ударов и всё.
И он даже не сможет дать отпор, потому что броня, призванная защищать его, стала его тюрьмой.
Юра пытается заставить себя открыть глаза, смотреть, смотреть в лицо собственной смерти. Так поступают герои в книгах, так он всегда хотел умереть, - ничего не боясь и принимая свою участь смело. И не может – не даёт ужас, который словно замораживает кровь в жилах, мешает мышцам сокращаться, а мозгу – контролировать тело. Не дают инстинкты. И Юрка готов расплакаться от бессилия, от ненависти к себе, от непонимания: за что?
Почему так?
Почему он?
Почему сейчас?
Почему так глупо и бездарно закончится его жизнь?
Последний удар отдаётся в ушах особенно громко, и Юра почти сразу понимает, почему, ощущая прохладу на своих щеках.
Воздух. Отравленный воздух. Стоит сделать один только вдох…
Но какая уже разница, если через какую-то секунду его голова превратится в кровавое месиво?
Последним усилием воли Юрка всё же распахивает глаза и смотрит в упор на существо, вершащее над ним расправу.
Давай. Не тяни. Я не хочу умирать долго и медленно, разваливаясь на куски, задыхаясь и выблёвывая собственные внутренности. Лучше ты. Добивай.

Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Существо дышит судорожно и часто. Юра старается не дышать, пусть в этом и нет смысла.
Ни в чём нет смысла.
Ему ещё и 16-ти не исполнилось, а он сдохнет тут. При любом раскладе сдохнет.
Существо внезапно исчезает из поля видимости. Юрка прислушивается – оно не уходит. Просто грузно садится рядом. И молчит.
И… и всё?
Не дышать становится уже невозможно, лёгкие начинают ныть. Ещё немного, и тело само заставит себя вдохнуть.
Вдохнуть смерть.
Юра мысленно вздыхает.
Делает судорожный вдох.
Замирает, как будто ждёт, что всё начнётся в ту же секунду. Что вирус убьёт его моментально. Пусть и знает, что он действует не так. Болезнь «подарит» ему ещё несколько дней агонии.
Что ж, обратного пути всё равно нет.
Юрка принимается дышать. Слишком часто, слишком глубоко, и от воздуха его начинает мутить. Это не такой воздух, как на Станции.
У этого воздуха есть вкус. И запах. И он холоднее.
А ещё в нём медленный яд, и эта мысль отдаётся в голове с каждым вдохом.
Юра продолжает прислушиваться к сидящему рядом существу. К его дыханию, такому же прерывистому и частому. Что оно намеревается делать? Добьёт или нет? Или дождётся, пока он сам сдохнет, и сожрёт?
Не дождётся.
Юрка неудобно выгибается внутри своей «тюрьмы» и всё же дотягивается до нужной кнопки. Кнопки, которая открывает броню и выпускает его.
Он садится, незаметно косясь на то ли человека, то ли зверя, каждую секунду ожидая, что тот раскроит своим орудием Юркин череп. Он ёжится от холода и хмурится – на Станции никогда не бывает жарко или холодно. Там всегда царит идеальная для жизнедеятельности температура. Он выскребается из костюма на нетвёрдых ногах и тут же падает на колени рядом.
У него нет осталось сил. И он не знает, что делать.
Вернее, понимает, что сделать ничего уже не сможет.
Совсем.
Но Юрка не привык сдаваться.
Должен быть выход. Хотя бы… быстрая смерть, после которой его тело не станет пищей для зверья.

Он поворачивает голову в ту сторону, где расположился враг. И только сейчас замечает, что всё вокруг залито кровью. Её запах – тяжёлый, металлический – единственный, который Юра узнаёт из всех прочих. И от этого запаха его начинает мутить. Он сглатывает ком в горле.
Здесь как будто была бойня. Это всегда так?
Да не всё ли равно, если он сам уже дня через три превратится лишь в кучку мяса для падальщиков?..
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

6

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
Когда мёртвый бог распахнул глаза, он едва не закричал от ужаса, хотя ужасного в лице за лицом не было ничего. Нежная белая кожа, тонкая до полупрозрачности, огромные зелёные глаза, ровный нос, яркие губы - чем-то бог был похож на него, на Дядьку, на диких...
Хорошо, на диких нет - среди них не было ни одного настолько красивого, даже среди самок. Приземистые, темнокожие, с густыми шапками чёрных волос, вечно сбитых в колтуны - если дикого вымыть и остричь...
Нет, дикий не станет похож на бога.

Он провёл по собственным, липким от пота и грязи волосам - наверное, если не знать кто есть кто, то сейчас он идеально подошёл бы на роль демона.
Только демоном был не он.
Прекрасное и непостижимое чудовище сейчас смотрело на него, сквозь него, и неясно было, достаточно ли осталось гнева в падшем божестве, того смертельного солнца, не оставлявшего шанса для всего живого, для того, чтобы с последним вздохом унести в небеса и его жизнь...

Он всё-таки вскрикнул, когда тело бога разделилось и родился... бог? Хрупкий и изящный - его шею легко можно было свернуть одной рукой. Тонкую, тонкую длинную изящную шею.
Бог был растерян.
Бог в смятении.
Бог слаб.

В его душе поднялась такая ярость, что ею можно было выжигать просеки в лесу: как это тщедушное существо могло внушать ужас сильным воинам, с голыми руками выходящим против взрослого медведя и тигра?
Как это может быть богом?
Неужели небеса даже так лгут и смеются над ними?
Если да, то зачем? В чём их грех, какова вина?

Он тихо угрожающе зарычал, глядя на существо порождённое мёртвым богом. Хотел бы спросить: что ты такое, зачем ты пришёл сюда с богами? Сюда, в мир, где нет ничего твоего?
Но слова застряли в горле, сжавшиеся связки пропускали наружу лишь рык и жалкий скулёж.
Что ты можешь, дитя мёртвого бога? Какую беду ты хочешь пролить на головы бессильных перед тобой? Должен ли я убить тебя прежде, чем ты погубишь меня и всё, что осталось здесь живого?

Природа быстро залечит раны, нанесённые безжалостными гостями с неба, в эти леса придут ещё дикие, снова потянутся к памятнику со своими корявыми корзинками, выпрашивая у богов милости.
Только он уже не забудет случившегося, а прозрачная светлая осень навечно впитает вонь свёртывающейся крови, смерти и дерьма.

Он не даёт ребёнку бога ни одного шанса встать и осмотреться, резко бросается вперёд и наносит аккуратный удар в висок - немного сильнее и хрупкая косточка вдавилась бы в мозг.
Может быть, стоило поступить именно так?
Только он почему-то не может.
Любое дитя приходит в мир чистым. Даже если бог, породивший это существо, пролил кровь сотни и сотни диких, есть ли в том вина новорожденного? Он так прекрасен и так хрупок - как и за что можно мстить ему?

И всё же, то был ребёнок кровавого бога. Что, если со временем он переродится в такое же чудовище?
Под аккомпанемент таких мрачных мыслей он тащил бесчувственное тело юного бога в их с Дядькой дом. Его дом. Теперь только его.
Постепенно мыли свернули на то, каким лёгким оказалось тело гостя с небес.
При том, что ростом они не слишком отличались, непрошеный гость казался намного легче оленёнка-сеголетка. Это не то чтобы совсем расслабляло, но градус напряжённости определённо снизило и, в конце концов, он смог взять себя в руки.

Опустив бессознательное дитя на лежанку, думал уже прикрыть того одеялом из мягких лисьих шкур, но что-то опять задумался.
Взгляд скользнул по хрупкой фигуре, затянутой в какой-то непонятный материал, прилегавший тесно, будто вторая кожа.
Дитя мёртового бога было хрупким и нежным везде - это он уже понял. Довольно крупные кисти рук без мозолей и шрамов, узкие ступни с тончайшей кожей на подошвах - бог выглядел как взрослый человек, но такими мягкими и гладкими здесь были разве что младенцы.

Он хмурил лоб, задумчиво цокал языком - надо же, как у богов всё продумано. И не нужно ждать, пока ребёнок вырастет.

Коснулся ткани на груди у спящего, погладил - мягкая, тёпло-холодная, тонкая но плотная, в районе талии можно было видеть место, где заканчивалась верхняя часть и начинались брюки.
Он, неудержимо краснея лицом, поднял верх одежды до подбородка спящего бога и залюбовался чистотой его кожи.
Выше пояса они оказались похожи и этот факт почему-то заставил пальцы, касающиеся тела бога, нервно дрожать.

Может, так случилось потому, что дитя бога было слишком красиво. Настолько красиво, что не среагировать на это не было никакой возможности.
Он видел Дядьку нагим в те времена, когда они мылись вместе, видел диких - те в принципе не особенно заморачивались одеждой, даже зимой.
Во всём этом для него не было ничего тайного но и ничего волнующего. Чем же так встревожил его этот жестокий бог? Только ли своей красотой или это одно из проявлений его силы?

Он не мог оторвать от бога глаз, словно и в самом деле был заворожён. Робко коснулся мозолистыми пальцами белоснежного беззащитного живота, очертил маленький аккуратный пупок, царапнул своей грубой кожей тончайшую нежную кожу над поясом брюк, хотел продолжить исследование, но...
Ещё мгновение назад спавший бог вдруг напрягся и вскинул голову - буравил настороженным взглядом зелёных глаз.
Он дёрнулся, отскочил от лежанки прочь, застыл в угрожающей позе:
- Тихо лежи. Шею сверну.

+1

7

i saw bright, open common sense
i do evil things and evil things return
and i'm praying now
praying for me

iamx ◄► tear garden


Юра ошарашенно водит взглядом по сторонам и не знает, сон это или реальность, или вовсе галлюцинация – шутки разума, вызванные отравленным воздухом планеты.
Предвестники его скорой гибели.
Кровь, всюду кровь, ещё свежая, только начавшая темнеть. Её запах словно вытесняет все прочие, наваливается, вызывая всё новые приступы дурноты. Зрение теряет фокусировку, Юра чувствует, как кружится голова, он покачивается, хоть и всё ещё сидит на земле, чуть не падает, в последний момент подставляя руку.
Увядающая, но ещё зелёная трава под его ладонью – тоже в крови. Почва под ней холодная и влажная, и запах у неё всё тот же тяжёлый, металлический.
Он в царстве смерти. Возможно, именно это – мифическое место под названием «ад», в которое верили далёкие предки, ещё жившие на планете. Они, правда, видели ад жутким подземным пеклом. А на деле он вот такой. Пропитанный кровью и ядом. И его тягучий воздух похож на склизкие холодные щупальца, пробирающиеся везде, стискивающие тело, проникающие вовнутрь, медленно, неумолимо убивающие случайно попавшую к ним жертву.

Через неделю на Станции будут праздновать юбилей коммандера Фельцмана. Юркина семья - в числе приглашённых благодаря заслугам отца. Через две недели начнутся занятия. А неделю спустя запустят долгожданный новый проект, в котором ему впервые предложили участие в качестве полноправного разработчика.
Теперь вместо него будет кто-то другой.
Потому что уже через неделю, когда Фельцман будет отмечать своё 70-летие, младший помощник инженера Юрий Плисецкий 15-ти лет от роду будет являть собой лишь обглоданную тушку, скелет с ошмётками тухлого заражённого мяса. Все будут жить, радоваться, плакать, работать, учиться, смеяться, любить.
А он уже не будет ничего.
Я не хочу умирать! – стучит в висках. Юрку трясёт. От холода и страха. Он всё ещё не верит, что всё действительно закончится так, как рисует воображение. Не хочет верить.
Он читал в старых книгах, в тех самых, где писали про ад, что люди Земли, помимо ада, верили в Бога. Считали, что есть кто-то разумный над ними всеми, над всей планетой, а то и над всей Вселенной. И в минуты, когда им становилось трудно, говорили с ним. Просили его о помощи.
И кому-то он даже помогал.
Правда Юра никогда в это не верил.
Помогла бы эта огромная сила ему сейчас? Спасла бы жизнь существу, которая для такого разума, если действительно предположить его существование и масштабы, - не более чем крохотный атом?
Не хочу умирать. Не хочу!

Юрка слишком поздно улавливает движение со стороны дикаря. Слишком заволокло его разум тяжёлым туманом, каким-то полубредом, в котором его руки пахли кровью, а с нежно-голубого неба, сурово сдвинув брови, на него смотрел некто. Чем-то похожий на Юриного отца.
Который больше никогда не увидит сына.
Папа, прости.
Когда ему удаётся вынырнуть из этого болота, чужак оказывается слишком быстро. Юрка не успевает ни защититься, ни даже вскрикнуть. Удара он почти не чувствует, просто как будто кто-то выключает свет.
И всё.

Он просыпается от того, что его касаются чьи-то руки. Руки тёплые, но неприятно шершавые. Трогают одновременно осторожно, но пытливо.
Как будто на медосмотре…
Юра не сразу вспоминает, где он оказался, и что произошло. Словно мозг старается подольше уберечь его от неприятных мыслей.
Небытие отпускает нехотя, Юрка словно выбирается из липкой паутины. Голова немного болит в районе правого виска. В нос бьют незнакомые запахи, раздражают и слегка пугают. Глаза никак не хотят открываться.
И чьи-то шершавые пальцы продолжают скользить по его животу, спускаются ниже, и…
Юрка подскакивает на месте, висок тотчас отзывается резкой болью, словно кто-то всадил в него сверло. От боли он снова чуть было не теряет сознание, но пробудившийся разум командует: нельзя.
Он мгновенно вспоминает всё: спуск, охоту в лесу, своё падение, дикое существо, пытавшееся убить его…
…но почему-то оставившее в живых.

Существо отскакивает от Юры, как только понимает, что он пришёл в себя. Как будто боится. Глядит настороженно, но уже без свирепости. Скорее… с любопытством?
А потом вдруг начинает говорить.
Юрка медленно закрывает глаза и открывает снова. Боль в голове чуть ослабевает, но думать всё ещё тяжело.
Что это? Снова галлюцинация?
Или как может быть дикому существу из леса известна человеческая речь?
Он уже не смотрит на дикаря. Оглядывает собственный почему-то оголённый живот. Одёргивает рубашку. Кладёт голову обратно.
Я не буду воевать с тобой. Я всё равно скоро сдохну, а ты…
Кто же ты такой?

И снова в памяти всплывают обрывки историй, прочитанных и услышанных в далёком детстве. Страшные сказки, которые не читают на ночь. Сказки про существ, похожих на людей, но лишь внешне. Снаружи человек – а внутри зверь.
Оборотень.
Животное с человеческими глазами.
Говорящее по-человечески.
Почему ты не убил меня?
Юрка слегка поворачивает голову так, чтобы видеть своего врага.
- Ты умеешь разговаривать?
Голос звучит, как чужой. Как будто кто-то сдавил Юркино горло. Он сглатывает, пытается прочистить его.
Оборотень не сводит с него глаз. Почти не моргает. Юра тоже практически перестаёт моргать. Ждёт, пока существо скажет что-то в ответ.
А может, сделает.
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

8

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]

Он не знал, чего ждал от ребёнка бога: молний с неба или разверзшейся земли, а может, скорой смерти без особых причин?
Чего вообще человек может ждать от бога? Помощи? Защиты? Ответов на свои вопросы? Оправданий? 
Зачем человеку нужен бог, если он не в силах спасти людей от самих себя? От их собственной ярости, сжигающей изнутри, от алчности, зависти, глупости и гнева?
А разве бог лишён этих недостатков? Или люди своей волей однажды наделили его ими...
Тогда, возможно, и нет никакого бога в небесах, нет его совсем, а это существо, безвольно раскинувшееся на старательно выделанных вручную шкурах, на самом деле ничем от него не отличается.

Дядька рассказывал о том, что давно люди были сильными -  почти как боги. В конце концов именно это их и погубило. А те, что остались, теперь не умнее зверя об-лизь-яны, в древние времена жившего только в зоо-сааааа-ду.
Этот зверь-облизьяна, говорил Дядька, очень на человека похож, только волосатый больше, чем любой самец у диких. И не говорит, кричит вот так: ууууууу!
Дядька обещал ему показать, где теперь обитает зверь-облизьяна, из сада сбежавший, но они так и не сходили в те места. Может, про облизьяну дядька всё придумал.
И про со-ло-на, который как дом, а ещё с этим... членом на морде.

Звери не говорят, а вот дикие, они могут. Не как Дядька, конечно, но могут. Как Дядька не может никто. Он знал, как и что было раньше, пускай и казалось, что о многом привирает, однако слишком уж складно он врал. Заслушаешься.

После Дядькиной смерти говорить он мог только сам с собой. Да так много не наговоришь: как, к примеру, с собой спорить, ругаться как? Как спросить, о чём не знаешь?

Слышать свой голос вновь было странно, даже немного страшно - словно он нарушил что-то этими звуками, сломал словно. Только ничего не рухнуло, не оборвалось, скорее, остановилось, увязло, как пчела в капле мёда.
Он будто бы вернулся на много лет назад, в те предзимние дни, когда Дядька только принёс его сюда. На мгновение почудилось даже, что он уже видел это - то ли во сне, то ли здесь в самом деле был ещё кто-то, кроме Дядьки: лежал на шкурах - маленький, слабый, больной. А потом... исчез.

Он тряхнул головой, провёл рукой по лицу, отгоняя тягучий неясный кошмар из прошлого - вся кисть и рукав охотничьей куртки оказались покрыты коркой вонючей грязи, смешанной с кровью диких.
Немедленно стало гадливо от самого себя - кожа ощутимо зудела, а вся комната, казалось, пропахала дерьмом.
Он словно сдулся, просел, как снежный сугроб по весне, тяжело опустился на скамью у стены.
Теперь стало ясно, отчего дитя бога смотрело на него со смесью отвращения и ужаса. Он бы и сам так на себя смотрел.

Вымыться захотелось нестерпимо - избавиться от вони и грязи, соскрести с себя кошмар, которому стал свидетелем, а потом упасть на лежанку и забыться. Выбросить из головы всё: умирающих диких, визг детёныша, безжалостных богов, одним своим явлением нарушивших размеренное течение его жизни, жестоко и, скорее всего, бездумно вынувших хрупкий мир из его души - ведь для богов он просто плоть. У плоти не может души. Плоти не положено страдать или быть недовольной своей участью.

Он хмуро встал с грубо сколоченной скамейки, подошёл к печи, разжёг огонь, добавил поверх занявшихся поленьев ароматных трав, чтобы извести дурную вонь - не хватало, чтобы она въелась в шкуры надолго. Попутно старался вспомнить, достаточно ли наколото в дровнице, хватит ли, чтобы истопить баню, натаскал ли он воды или забыл, как всегда.
В конце концов решил, что проще будет пойти и глянуть самому, а тем временем домишко наполнится ароматным духом, можно будет и похлёбку разогреть да ягодный взвар с медовыми сотами сообразить.
Но прежде - принести ещё немного дров для печи и обязательно, обязательно вымыться.
Он был уверен - так легче забыть всё увиденное, притвориться, что ничего из этого не было на самом деле. Ничего. Снова кошмар по осени привиделся.
Это пройдёт. Пройдёт.

Он вышел за дверь даже не взглянув на дитя бога. Зачем взял его с собой? Лучше бы притащил волчьего щенка - Дядька говорил, что если его вырастить, станет другом, вернее любого другого.
"А ты, стал бы мне другом?"

Конечно, новорожденный бог его мыслей не услышал, а он не стал бы задавать этот вопрос вслух - не знал, хотел бы иметь другом того, кто страшнее и безжалостней волчьей стаи лютой зимой.
В дом вернулся с охапкой дров, зыркул на безвольно раскинувшееся на лежанке дитя:
- Имя есть у тебя?

+1

9

and when my voice ceases to be
will the echo still ring loudly?
and when there's nothing left of me
will my memory still go on?

mesh ◄► document


Существо молчит. Молчит и смотрит. Тяжёлым, недобрым взглядом. Как будто Юрка успел причинить ему какое-то зло.
Под таким взглядом он начинает чувствовать себя виноватым. Но за что?

…кровь на желтеющих листьях, кровь на траве, кровь на руках.

Но не Юра проливал её. Ведь не он же?

Молчание становится тяжёлым, боль в виске нарастает, Юрка закрывает глаза. Хочется снова забыться и не просыпаться уже никогда. Пускай болезнь заберёт его спящим, чтобы ничего не чувствовать, ни о чём не думать, ни о чём не жалеть.
От этой мысли на него накатывает отвращение к самому себе. Разве такой должна быть смерть? Так хорошо умирать старикам, за спиной у которых и достижения, и заслуги, людям, прожившим длинную жизнь во благо общества, воспитавшим детей и внуков, сделавшим всё, что делает существование личности ценным.
А молодые и не умирают. На Станции нет болезней. Нежизнеспособных детей выявляют и ликвидируют ещё на стадии эмбриона. Человек может не дожить до старости, лишь случись какая-то серьёзная авария. Такое бывает, но из года в год всё реже.
Только естественный износ организма становится причиной смертей в родном мире там, наверху. Только стариков кладут в посмертные капсулы.
А Юрке 15, и спокойной смерти он не заслужил.
Нужно сражаться за жизнь, но как сражаться с невидимым убийцей? Убийцей, который уже нанёс удар? Величайшие умы за десятки лет так и не вывели лекарство от вируса. А у него осталось два-три дня. В доме то ли дикаря, то ли оборотня. Без доступа к базам данным и лабораторным установкам.
Бессмысленно.

Шаги и негромкий стук двери возвещают о том, что хозяин жилища вышел прочь. Всё ещё не открывая глаз, Юрка втягивает ноздрями тёплый, пропитанный сотнями неидентифицируемых запахов воздух. Громко чихает, тут же замирая – а вдруг оборотень вернётся?
Впрочем, рано или поздно он всё равно вернётся. И что тогда?
Зачем я здесь?
Боль в голове чуть притупляется, и Юра заставляет себя приподняться. Осмотреться.
Вокруг всё совсем… чужеродное. Стены словно собраны из округлых вытянутых блоков. Похоже на колонны, но материал незнакомый. Из этого же материала, тем не менее, сделано и всё остальное, в том числе и стол или койка (?), на которую уложил его чужак. Юрка щупает материал, на котором лежит, и морщится – похоже на шкуры зверей. Странное огромное сооружение, от которого исходит тепло и резкий запах – обогреватель? Изнутри раздаётся потрескивание. Встать бы, заглянуть вовнутрь: как эта штука работает? Откуда берёт энергию?
Скорее всего от солнца. Но… откуда здесь эта штуковина? Кто её собрал?
Ведь чтобы собрать простейшее устройство для переработки энергии, надо быть инженером… ну или минимум обладать разумом.
Существо, что затащило его сюда, наверняка, здесь и обитает. Возможно, оно и построило это… помещение из колонн. Оно собрало и обогреватель. Оно разговаривает по-человечески.
Выходит, оно разумно?
Выходит, оно – человек?
Но как?
Думать больно, но думать надо. Слишком мало времени осталось. А найти ответы на вопросы, бродящие сейчас в Юркиной голове, кажется совершенно необходимым.
Как будто это что-то поменяет…
И всё же.
Откуда на поверхности планеты может оказаться человек? Ведь люди здесь давно вымерли. Люди не могут находиться здесь ни минуты без защитного костюма. А оно… он живёт тут. Точно больше минуты.
Он разговаривает, а значит, кто-то обучил его этому. Родители? Если у него были родители-люди, то, получается, на планете уже давно живут люди?
А люди ли это?
Ведь на человека это существо мало похоже. Люди выглядят не так. У людей светлая кожа, руки и ноги более тонкие. Глаза тоже светлые. А этот… широкий какой-то. Темноглазый.
Раньше люди выглядели разнообразнее, так говорят. Но это было раньше. Раньше и языков было много, а остался один.
Кто же ты такой? И почему ты жив?
Если только удастся понять! Если только…
Какое открытие получится совершить!
Юрка аж садится на месте, игнорируя взрыв в правой части собственной головы.
Что, если у него получится, узнать, как это существо выжило на планете? Что, если он обнаружит так давно разыскиваемый пусть к возвращению?
До сих пор учёные искали антитела в крови диких зверей. Но теперь-то у них будет не зверь!
Если он человек…
Да даже если нет, он куда ближе к людям, чем все прочие!
Если только удастся… узнать.
Расположить его к себе.
Поговорить. Спросить.
Если он не совсем дикарь и не собирается его сожрать…
Вот только…
Юра устало ложится обратно.
Даже если получится. Даже если он найдёт с существом общий язык. Даже если узнает или поймёт, что помогает ему не заболеть.
Он сам уже болен, и ему осталось очень мало. Он попросту не сможет передать свои открытия домой. Даже записать их не сможет. Не на чем.
И всё опять впустую.
Стоит ли пытаться?
Юрка стискивает зубы.
И вновь слышит хлопок двери – хозяин вернулся.
Стоит ли?..

Он еле заметно вздрагивает, вновь слыша глухой голос, обращающийся к нему на вполне понятном, пусть и не совсем… чистом что ли? человеческом языке.
Юра снова приподнимается, надеясь, что существо не воспримет это как попытку агрессии.
- Есть, - собственный голос всё ещё звучит слабо. Юрка нервничает. Помогает мысль о том, что альтернатив у него особо и нет. – Меня зовут Юрий. Аа… тебя как?
Говорят, узнать имя собеседника – первый шаг к налаживанию контакта. Даже если собеседник в итоге собирается тебя съесть.
Кем бы ты ни был… Мне нужна твоя помощь. Потом можешь что угодно со мной делать.
Всё равно умру. А так хотя бы есть шанс, что не зря.

[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

10

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
Этот день был по-осеннему ярким, прозрачно-золотым, пропахшим ягодами и озоном. Был. Теперь он пах кровью. Остро, гадко, до кишок навыворот.
Кровью пахло  всё: земля, воздух, тело и память. Пришелец в его доме пах кровью.
Как кто-то с такой белоснежной прозрачной кожей и ясными смелыми глазами может пахнуть так отвратительно? Он не понимал. Не понимал и того, как ему вообще относиться к ребёнку мёртвого бога? Имеет ли он право судить кого-то за чужие грехи?
Без Дядьки было тяжело. Дядька отвечал на вопросы. Пускай его ответы бывали иногда безумнее бреда объевшегося мухоморами шамана диких, но они были и их можно было принять на веру, хотя бы частично.
Дядька говорил: ты видишь не дальше своего носа. Это как? Это ведь... неправда. Видел он очень хорошо - мог сбить из пращи белку на самых высоких ветвях сосны. А Дядька говорил - не дальше носа. Как это понимать?
Только ведь прав был Дядька - белок-то он сшибал, а вот понять, что в окружающем мире к чему прилагается - не в силах. Как слепой щенок тыкался в поисках объяснений, но всегда оказывался в тупике и далеко от цели - такой же потерянный, каким был в начале.
Тяжело без Дядьки. И одному тяжело. Быть не таким, как все - тяжело. И думать много - тяжело. Голова болит.

День был солнечным, а к вечеру стало пасмурно и стыло, в воздухе запахло влагой - собиралось на дождь, и, судя по тому, какими тёмными были подбрюшья у туч - зарядит надолго.
Он долго щурился на небо, будто ждал от него ответа - зачем дождь? Умыть землю от немерено пролитой крови или смахнуть с лица след, оставшийся от нечестивых богов?
Небо молчало, только хмурилось всё больше.
Пришлось вернуться в дом, зажечь свечей - вот чего всегда было полно в хозяйственных отделах магазинов, так это свечей. Корявых, коптящих палочек, которые не были нужны ни до, ни после конца света. Никому, кроме него. Дикие пробовали их жрать, но быстро перестали. Подох, видать, кто-то. Так им и надо - нечего жрать что попало.

Ребёнок мёртвого бока так и сидел на лежанке - он не знал, решился ли тот хотя бы одну ногу спустить на пол.
Ну сидит и сидит - пусть его. Может даже попробовать сбежать. Волки да пардусы с медведями по осени сытые и ленивые - глядишь, проживёт в лесу... дня три, пока не оголодает и дрянь какую, подобно дикому, не сожрёт.
Думать об этом было неприятно, обидно даже, но ведь Йу-урий и в самом деле мог бы предпочесть побег прозябанию вместе с ним в этой хилой избёнке.

Йу-урий... Йу-ууура... Йу-уурррр-очка...
Он тренировался произносить имя стоя у дровницы, вслух, но шёпотом, как-то застенчиво, словно боялся что его кто-то услышит.
Красивое имя - интересно, кто дал его?
Об имени он спросил даже не задумываясь - потому  что все и всё имеет своё имя, вот он и...
Так кто же назвал так Йу-урия? Неужто сам бог перед смертью?
Интересно, если спросить - расскажет?
Только он не спрашивал ни о чём. Отвык говорить. К чужакам и не привыкал. К тому же, дитя мёртвого бога ему враг. Нельзя давать врагу приблизиться, нельзя показывать слабость, поворачиваться спиной
Но Йу-урий не выглядел как враг. Более того, он явно был чем-то угнетён, растерян.

А ведь дитя бога здесь так же одинок, как и он сам.

Если так думать, то воспринимать Йу-урия как врага станет сложнее. Хотя он и так не мог принять пришельца как равного, не после того, как разглядел его. Слишком уж хрупок и слаб тот был.
Вполне вероятно, у Йу-урия есть такие же чудесные силы как и у той твари, что его породила. Однако подобной пугающей мощи в Йу-урийе он до сих пор не увидел.
А потом он взял его в свой дом.
Так враг и незваный пришлый стал гостем.

Он решил, что после помывки покажет Йу-урийю странные штуки, которые он продолжал хранить после смерти Дядьки: чёрный железный ящик, к которому были приклеены две затёртых именных нашивки, выпачканных чем-то бурым - он не хотел думать о том, чем именно. Одну можно было разобрать практически полностью: ст. медик Попо... .еоргий, на второй читабельным оставалось только имя - Анна. Он не знал, что это значит, а Дядька не рассказывал.

Он подозревал, что Дядька был совсем не так стар, как казался. Старили Дядьку полуседые всклокоченные волосы и неухоженная борода. Сам он говорил, что оказался здесь, будучи довольно молодым, а когда подобрал осиротевшего мальчишку, тот мог лишь вякать что-то вроде дя-дя-дя. Отсюда и Дядька.

В ящике была штука, тоже чёрная и совершенно непонятная - но-ут-бук! Ага. Из древних времён. Дядька говорил, что для него нужно лис-три-чес-тво и плешь... Плешь-ка? Тогда он покажет штуки. А так - доска доской. Плешька была подклеена к обложке Дядькиного блокнота, но где взять листричество он не знал. Поэтому опять Дядьке не верил.
Чёрная доска Дядьку весьма забавляла, вот он и подумал, что Йу-урийу она тоже понравится.
Так, за розмыслами и делами согрелась вода, баню заполнил жар и травяной аромат, который поплыл по воздуху, дразня и побуждая окунуться в его очищающие объятия.
Он вернулся в дом. Дитя мёртвого бога всё так же сидел - бледный, безучастный, красивый, но будто неживой.
- Идём.
Разу уж дитя бога пришло в этот мир, следует и ему очиститься - приняв мир новый самому обновиться для него.

+1

11

we're all fighting to live here
survive the emptiness i know
because there's no denying
we all die alone

necessary response ◄► spilling blood


И вновь существо исчезает за дверью, не удостаивая Юру ответом. И вновь повисает тишина, нарушаемая лишь странным потрескиванием из обогревателя.
Не рвануло бы… Но раз хозяин не обращает на этот звук никакого внимания, значит, так и должно быть.
Он долго прислушивается, пытаясь понять, насколько далеко ушло существо, как скоро оно вернётся. Голова никак не проходит – лишь бы сотрясения не было. И без того в последние дни придётся собрать все силы и мужество, чтобы сохранять трезвость мышления.
Если, конечно, из него уже сегодня вечером не приготовят суп. А этого всё ещё нельзя исключать. Юрка всё ещё не знает на 100%, правда ли перед ним человек. А аргументов против этой гипотезы пока что куда больше, чем за.
Кем бы «оборотень» ни был, на контакт он упрямо не хочет идти. Уже второй вопрос остаётся неотвеченным. Может ли быть такое, что существо способно использовать человеческую речь, не понимая её? Такое кажется Юре невероятным. Иначе как бы оно научилось говорить и говорить осмысленно?
Разве что… на самом деле оно не понимает смысла своих слов, а просто повторяет фразы, услышанные от кого-то… но от кого?
Вопросов слишком много, ответов нет вообще. И времени тоже. А что, если ему так и не удастся наладить с существом контакт? Что, если оно так и не будет говорить с ним? Что, если за оставшиеся ему дни Юрка просто не успеет расположить его к себе настолько, чтобы тот поделился знанием.
А может, и нет никакого знания? Может, оно просто такое единственное нечто, похожее на человека, но устойчивое к вирусу?
Однако этому нет объяснений, а Юра привык, что объяснение должно быть всегда и у всего. А то, что его нет, значит, что его просто пока не обнаружили.
Но с чего он взял и вот так самонадеянно решил, что за три дня, да ещё и страдая от мучительной болезни, он возьмёт и откроет великую тайну? Скорее всего, уже завтра он не будет в силах и слова сказать. А существо просто выкинет его из своего жилища. Не будет же оно возиться с умирающим.
Тогда проще попросить, чтобы убил. Только вот поймёт ли?
Новый прилив слабости и отчаяния заставляет Юрку распластаться на лежанке и замереть, прогоняя ком в горле, не давая слезам выступить на глазах. Он не будет плакать, нет. Пока его разум ещё способен контролировать тело, он не позволит себе слёз. Слёзы не помогут. Он же не маленький ребёнок, ударившийся коленкой об стол. И мамы рядом нет, чтобы подуть на больное место и погладить по голове с уверениями, что всё хорошо.
Всё не хорошо. Всё пошло не так. Думал ли Юра ещё утром, проснувшись в предвкушении скорого путешествия на поверхность, что всё закончится вот здесь? Думал ли он, дежурно махнув рукой родителям перед уходом, что видит их в последний раз?
Это помещение, этот непрерывный треск, эти запахи, это существо – всё похоже на дурацкий сон. Юрка был бы рад проснуться сейчас и обнаружить, что он дома, в своей спальной камере, что ещё не было никакого спуска, никакой охоты, никакого… ничего.
Ему давно уже не снились кошмары, последний приснился, ещё когда он был совсем мелкий, лет десять. И то: сложно было назвать тот сон кошмаром, скорее, просто что-то тяжёлое, неприятное, хоть и неясное. Сейчас это вспоминается просто как какая-то тёмная муть.
Здесь же всё иначе. Всё чётко, даже слишком чётко. И слишком последовательно для сновидения, хотя… кто же во сне понимает, что он спит?
Как бы он был счастлив проснуться!..

Юра дожидается, пока в носу перестанет щипать, а горький ком из горла пропадёт. Затем садится, осторожно, не делая резких движений и почти не шевеля шеей. Моргает, оглядывается.
Что теперь? Ждать возвращения хозяина? Попробовать снова поговорить с ним?
Вариантов не так много. Если не сказать, что совсем нет.
Ещё б голова так не болела!
В этот раз слуху удаётся уловить шаги до того, как дверь откроется, и «оборотень» покажется на пороге. Всё такой же хмурый и грязный. Приносит с собой какой-то новый запах – от их обилия голова только сильнее идёт кругом.
Юрка хмуро смотрит исподлобья, всё так же, стараясь не двигаться слишком резко, встаёт на ноги. Перед глазами на секунду темнеет, приходится вцепиться пальцами в одну из шкур, на которых он только что лежал. Висок болит нещадно.
Что это – всё ещё последствия удара, или же это болезнь подкрадывается всё ближе?
Юра не задаёт вопросов. Существо ведёт его куда-то, и он идёт за ним. На душе неспокойно, всё сильнее начинает казаться, что он буквально чувствует свою скорую смерть. А какой она будет: от вируса или в супе для «оборотня» - велика ли разница?
Не смей сдаваться! – говорит себе Юрка. Даже если бороться бессмысленно, всё равно надо.
Хозяин не уводит его далеко. Оказывается, рядом с жилищем есть ещё одно строение. И уже с порога Юра ощущает исходящий из него жар. Сердце предательски падает в пятки.
Оно всё же решило изжарить его? Или сварить заживо?
Юра резко поворачивается к существу. Глядит прямо в его страшные, почти чёрные в темноте, глаза.
- Если хочешь меня убить, давай лучше сразу. И делай потом, что хочешь, мне всё равно.
Он напрягается всем телом, словно стараясь казаться выше и сильнее, стискивает зубы, собирая всю решимость.
Можно попробовать ударить «оборотня» и убежать, только вот толку? Что здесь смерть, что там смерть.
Везде смерть.
И всё ещё отчаянно хочется проснуться…
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

12

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
И опять приходит ярость. Она захлёстывает высокой волной: это не я, а ты, ты - дитя кровавого бога, наслаждаешься запахом смерти, её вкусом на своих губах! Как смеешь ты судить обо всех по себе?
Природа щедра и благородна - она отдаст сколько нужно своих плодов, сколько нужно жизней своих детей тому, кто силён. И любой сильный знает, что нельзя брать больше, чем тебе нужно, чтобы выжить. Нельзя наслаждаться убийством. Благородный сильный плачет вместе со своей жертвой, сливается с нею душой и кровью, благодарит за щедрый дар и никогда, никогда не возьмёт чужую жизнь жестоко и бездумно. В этом состоит смысл круговорота жизни и смерти - всё питает всех, чтобы на следующем обороте повторить то же, однако в дугой роли.

Ярость к ребёнку бога приносит не силу, но слабость. Он мог бы растерзать это хрупкое тело голыми руками, только... Не этого он хочет.
А хочет он открыть Йу-урийу глаза. Хочет, чтобы тот увидел простоту и справедливость жизни, которой живёт эта земля и все, кто на ней, а потом сказал бы: почему приходят боги и рушат всё это, отнимают покой и радость, оставляют вместо мира лишь смерть и стах? Земля справедлива, природа щедра, но почему же так жестоки небеса? Есть ли в этом хоть какой-то смысл?
Да и знает ли Йу-урий ответ?

Он как-то по-конски встряхивает грязными волосами и подталкивает упрямого гостя к дверям бани, торопит - негоже, чтобы тепло ушло зазря.
Всё уже готово: в отдельной бадейке он развёл мыльного корня с травяными настойками. Теперь воздух благоухал не только прогоревшим ароматным деревом, но и покоем летнего полудня, мёдом, цветущим лугом.
Он любил эти запахи. Любил то, что после бани кожа пахнет летом и телу так легко-легко, словно за спиной распускаются огромные крылья. Можно просто взлететь в небо, стать вровень с его хозяевами - большекрылыми орлами.

Как можно не любить мыться? Он считает, что это сравни священнодействию: то, что было дурным и грязным, становится чистым и даже... красивым в какой-то мере. Конечно, яснее видны шрамы, но и они не вызывают отвращения.
Странный этот Йу-урий.
Или... Богов убивает горячая вода с мыльным корнем?
Да не может быть!
Как же тогда Йу-урийу удаётся оставаться таким беленьким и нежным?
Он хмурится, смотрит на дитя бога. Не понимает.
Не понимает.
Злится.
Он устал за сегодняшний день. Он видел слишком много такого, чего не пожелал бы и врагу. У него нет ни желания, ни настроения решать божественные ребусы и мириться с непонятными детскими капризами.
Не хочет и не будет.
Именно поэтому он просто взял Йу-урийа за руку и повёл за собой. Раз уж дитя бога отдало себя в его руки, пускай не жалуется. Он желает видеть Йу-урийа чистым, только и всего. Под участками грязи могут скрываться царапины, которые, воспалившись, принесут его гостю много неприятных моментов или того хуже - испортят красоту его кожи.
К тому же, он сомневается в том, что боги благоухают ландышами даже вывалявшись в грязи - вот уж что действительно сказки из сказок.

Он уже разобрался, где одежда, а где кожа ребёнка бога, потому не церемонится - стаскивает эластичную ткань, затем раздевается сам. Его собственная одежда провоняла мерзостью и смертью. Он не хочет её стирать - лучше пороется в Дядькиных вещах, а новую куртку сошьёт сам. То, что было на  Йу-урийи обязательно выстирает в ручье. Хорошо. Начисто.

Оказывается, боги совсем-совсем ничем не отличаются от него или от диких.  Разве что более хрупкие, изящные, красивые, как мечта. По крайней мере, дети их - точно.

Жестом велит Йу-урийу сесть на лавку. Тот не подчиняется - приходится усаживать силой.

Он трогает волосы ребёнка бога, пропускает мягкие пряди сквозь пальцы - как вода и как осенние паутинки. Как мягкие травы и метёлки камыша.
- Красиво...
Часть мыльного раствора он выливает на волосы Йу-урийа, мягко втирает отвар в кожу. Мыльный корень хорошо пенится - выбирал самый лучший. Для гостя как никак.

Он молчит.
Молчит и Йу-урий.
Что они могут сказать друг другу - не враги, но и не друзья? Между ними невообразимые расстояния. Не только реальные, но и те, которые пролегают от сердца к сердцу.
Они не видят и не слышат друг друга, словно кровь залила их глаза и теперь её не отмыть.

Он бережно промывает и распутывает красивые волосы ребёнка злого бога, но в любой момент может свернуть хрупкую шею, такую доверчивую и беззащитную.

Он кладёт широкую мозолистую ладонь на основание шеи Йу-урийа, накрывает выступающие позвонки, робко гладит и думает.
Что будет? Теперь и потом?
Он уверен - жизнь изменится. Потому что боги всегда всё меняют . Но как? Почему? Из-за скуки? От слишком сильной злобы? А может быть, они просто играют?
Боги - игроки.
Все они здесь - шах-ма-ты.

Он спихивает в руки Йу-урийа бадейку с разведённым мыльным корнем:
- Мойся.
Садится рядом, чтобы заняться собственным телом, которое нестерпимо зудит и чешется.
Вода, которая с него стекает, кажется грязной. Грязной. Бесконечно грязной.

+1

13

now that i'm clean
you know what i mean
i've broken my fall
put an end to it all
i've changed my routine

depeche mode ◄► clean


Глаза чужака будто наливаются кровью, и сомнений больше не остаётся – он собирается Юрку убить, сварить живьём, а может, где-то в углу этого странного пышущего жаром строения у него спрятано орудие убийства? Какая разница?
Зря Юрка обманулся способностью существа говорить, как человек. Зря заподозрил в нём разум. Никакого разума здесь нет. Существо – охотник, а Юра – его жертва.
Это и с самого начала было понятно.
Только бы смерть была быстрой!

Он покорно идёт туда, куда тянет его за руку «оборотень». Тянет грубо, и силы у него явно немерено. Юрке даже кажется, что дёрни он посильнее – и вырвет ему предплечье с мясом.
И вырвет ведь, не пожалеет.

Внутри жарко. Так нестерпимо жарко, что Юра начинает задыхаться. Даже воздух вокруг будто плавится. А ещё запахи. Их слишком много. Голова кружится, колени неприятно начинают дрожать. Приходится собрать всю силу воли, чтобы просто устоять на месте.
Жарко, слишком жарко. Хочется выбежать обратно, на воздух. Но Юра чувствует – существо не выпустит.
Так вот как выглядит ад…
Юрка уже не сопротивляется, когда «оборотень» принимается избавлять его от одежды. Почти не вздрагивает, когда грубые пальцы и не видавшие ножниц ногти царапают его кожу.
Из одежды на нём, кроме белья, лишь стандартная форменная рубашка, такие же штаны, максимально обтягивающие, чтобы внутри костюма было удобно. Чужак стаскивает решительно и быстро. Видать, сообразил, что ткань несъедобная. А ещё он, похоже, очень голоден. Очень.
Жара, незнакомые запахи, ноющий висок – всё это медленно сводит с ума, не даёт даже осмотреться, сообразить, что здесь вообще к чему. Взгляд выхватывает лишь знакомые колонны, уложенные горизонтально в стенах. И источник тепла. Нет, п е к л а.

Существо ненадолго отходит от него, но Юрка даже не двигается. Так и стоит, совершенно голый, мокрый от пота, и пялится в одну точку.
Лишь потом, когда его силой усаживают, и взгляд упирается в чужой обнажённый живот, приходит запоздалый стыд. Пока существо делает что-то странное с его волосами, втирая туда непонятный, сильно пахнущий сладким состав, Юра всё сильнее и сильнее краснеет, боясь поднять и тем более опустить взгляд.
Родная станция, которую он уже никогда не увидит, вмещает в себя население небольшого земного города. О личном пространстве не идёт и речи – на семью выделяется лишь одно помещение, служащее спальней и комнатой отдыха. Большую часть дня любой человек либо учится, либо работает. Приём пищи - в общественных местах. Спит каждый, разумеется, в своей капсуле. И очищение каждый проходит, находясь в камере один. Вот и всё уединение.
Но даже при всём этом остаться один на один без одежды с кем-то, с кем не предполагается сексуальный контакт, – это нонсенс.
Юре всего 15, и о сексуальных контактах он ещё не задумывался вообще. И голых людей никогда не видел, если не считать изображений в обучающих планшетах.
А тут…
Закрыть бы глаза, но почему-то они не хотят закрываться. Как будто, если закроет, - то всё, сдался, покорился. А умереть Юрка хочет всё же хоть немного, но по-геройски. Поэтому сгорает от стыда, но упрямо сверлит взглядом смуглый мускулистый живот с тянущейся от пупка вниз дорожкой из тёмных влажных волос.
Лишь только когда существо пихает прямо в его руки ёмкость с тем самым странным составом, Юра словно приходит в себя. Отворачивается от чужака. Смотрит на то, что ему дали. Запах, бьющий из ёмкости, конечно отвлекает, но…

Юрка неверяще касается поверхности жидкости. Затем оглядывает собственные плечи, по которым стекает такая же точно жидкость.
Не может быть!
Это… вода?
Он вновь косится на существо, долго наблюдает за тем, как оно трёт себя куском какой-то ворсистой ткани или чем-то похожим, и поливает своё тело, поливает, поливает. А вода, журча, стекает прямо куда-то в пол.
Таким количеством воды можно было бы напоить небольшую команду работников Станции… А это… он… использует её для очищения?
Юра читал, что так было раньше. Земля богата водными ресурсами, и в былые времена воду использовали не только для питья, как сейчас на Станции, где воду приходится синтезировать. Синтез – сложный и энергоёмкий процесс, а выход столь мал, что объём воды, полагающийся ежедневно жителю Станции, предельно ограничен. А для ежедневного очищения предметов, одежды, волос и кожи используется особый свет и ультразвук.
Юрка зачерпывает воду ладонью. Принюхивается. Снова косится на «оборотня».
Так значит, ты привёл меня сюда, чтобы… помыть?
Наверное, это не самая плохая идея. Но самому Юре она не приходила в голову – было, о чём подумать.
Вот только как этим мыться?

Наблюдая за существом, Юрка пытается повторять его действия. Получается неловко. Половину содержимого ёмкости он проливает мимо. Кусает губы, наблюдая, как утекает сквозь пол столь ценная субстанция. Обессиленно выдыхает. Пытается ещё, радуясь в глубине души, что чужак не обращает вроде как на него внимания.
Когда в ёмкости уже не остаётся содержимого, Юра устало вытягивает ноги и упирается затылком в стену. Как же сложно! И как просто дома – залез в камеру, нажал нужные кнопки…
Существо рядом молчит, но Юра чувствует на себе его взгляд и сам разворачивается к нему.
Глаза у него совсем не человеческие, узкие, хитрые, словно прищуренные. И сам он… с виду похож на человека, ну… если верить тем картинкам, и одновременно не похож. Пусть на его теле почти нет волос, в отличие от животных, но люди не бывают такими… широкими и темнокожими. Когда-то были такие, но прежние гены давно мутировали. Говорят, из-за условий жизни, не похожих на земные.
Ответ кажется таким простым: перед ним человек, но выросший на Земле. И всё бы хорошо, но ведь вирус…
Юрка делает глубокий вдох и чуть задерживает дыхание, решаясь. Вновь смотрит в чужие глаза. Твёрдо, не моргая.
- Скажи, ты понимаешь меня? Понимаешь, что я говорю? Ты разговаривал со мной по-человечески. Ты человек? Кто ты? И почему при… принёс меня сюда?
Если чужак опять промолчит… Если он промолчит, Юрка клянётся себе, что запрёт его в этой жаркой комнате и не выпустит, пока хоть одного слова не добьётся.
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

14

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
you left your home
you're so far from
everything you know
your big dream is
crashing down and out your door
wake up and dream once more

Он чинно отставил свою бадейку в сторону, принялся тереть ветошкой грудь и живот - медленно, тщательно, растирая кожу до красноты. Ему просто нужно было время. Немного времени для того, чтобы справиться со своими мыслями, с чувством потерянности, которое неприятно давило в груди, где-то в районе солнечного сплетения.
Ребёнок бога не считает его человеком - своим братом и плотью от общей вечной плоти? Вот как...
Дядька говорил - в былые времена многие люди верили в своё исключительное, божественное происхождение. Вполне может быть что дикие тоже в какой-то момент начали считать богов своими прародителями - отсюда и дары у памятников.
А вот он сомневался. Сомневался не во всём, но во многом, в том числе и в родстве с жестокими уродливыми богами.
Теперь-то, глядя на Йу-урийа, он мог бы поверить в их общие корни, однако сам божий ребёнок имел на этот счёт свои собственные сомнения. Осознавать это было неожиданно больно, ведь общего в них оказалось куда больше, чем отличий: голова - два глаза, два уха, рот да нос, туловище, руки и ноги. Даже то, что между ног, и то, по строению, что у него, что у Йу-урийа абсолютно идентично. И всё же...
Всё же, Йу-урий явно не уверен в том, что перед ним человек.
Как так?
Почему?
В гордыне ли дело? Если так, то он быстренько убедит своего гостя в том, что не в его положении унижать того, кто, возможно, единственный стоит между ним и смертью.

Он не понимает дитя бога. Не понимает вопросов, которые тот задаёт, а значит, смысла отвечать на них тоже не видит. Он считает так - любому имеющему глаза видно: он - человек.
Дядька так и говорил, особенно напившись ягодной бражки и тыкая его мордой в бочку с дождевой водой: смотри, мальчишка, и запоминай, ты - человек.
В конце этой фразы не было знака вопроса.
Это было то немногое, в чём он Дядьке поверил: он - человек. Именно поэтому вопрос Йу-урийа причинил ему если не настоящую боль, то определённый душевный дискомфорт. Если бы он понимал в чувствах чуть побольше, то смог бы сказать об этом так: он почувствовал себя униженным. Впервые за всю свою жизнь.
- Я - Ота-бек.
Вот так - не человек. Не я такой же, как ты. Ота-бек.
Чужое имя, которое отдал ему Дядька.
Тот даже газетную вырезку показывал, запаянную в пластик, а потому не уничтоженную временем. Там, на чёрно-белом фото был изображён молодой мужчина, так похожий на Ота-бека. Человек, носивший такое же имя. Человек, прославивший его и прозванный героем.
Только вот, когда Ота-бек спрашивал Дядьку, чем именно был славен его тёзка, внятного объяснения не получил. Если бы Дядька сказал, что древний Ота-бек в одиночку завалил огромного пещерного медведя, нынешний Ота-бек согласился бы - действительно, герой. Но получить такое славное звание за то, что привязывал к башмакам ножи и так ходил по льду - нет. В такое Ота-бек верить не собирался.
Странные, всё-таки, люди жили в былые времена: они не прославляли тех, кто спасал их жизни, а вот те, кто умел плясать да петь, ходил на ножах по льду или занимался иными какими бессмысленными непотребностями оставили след в веках, и теперь Ота-бек носил имя одного из таких.
Вырезка всё еще была цела - хранилась в Дядькиной записной книжке. Йу-урий наверняка увидит её и узнает, что Ота-бек значит герой. Что это означает - человек.
Ота-бек уверен в этом. Только бы Йу-урий умел читать древние значки так же, как Дядька. Только бы все эти значки и истории не оказались очередной Дядькиной придумкой - тогда было бы ой как неловко.

Вопрос о том, зачем Ота-бек принёс Йу-урийа в свой дом, вызвал новую волну раздражения - и почему только ребёнок бога так глуп? Если бы Йу-урий не был новорожденным, Ота-бек подумал бы, что это дитя попросту слабоумно.

Вот что понять было по-настоящему сложно: как обладатель божественной силы и таких же знаний может быть настолько глупым?! Как, ну вот как можно не понимать, что если бы Йу-урий остался на месте бойни на ночь, то утро встретил бы уже в желудке пардуса? Злые кошки, в отличие от тех же медведей или волков, неумеренно и жестоко удовлетворяли свой аппетит вне зависимости от времени года, а потому беречься их стоило всегда. Хорошо, что пардусов здесь было не так уж много  - Дядька говорил, что для них климат неподходящий.
Если боги такие же кровавые хищники как и пардусы, они не должны, они обя-за-ны быть осторожными и мнительными.
Тем не менее, делая скидку на глупость новорожденного, Ота-бек процедил:
- Ночью быть снаружи опасно. Можешь уйти с рассветом.
Предложение уйти стало скорее проявлением обиды, чем заботы о свободе гостя: раз уж Йу-урий не считает его человеком, не приемлет его гостеприимства, то кто он, в конце концов, такой, чтобы удерживать в своей берлоге самого бога? Пускай новорожденного и глупого.
Даже желание позабавить гостя содержимым Дядькиной коробки пропало.
Впрочем, обида Ота-бека длилась недолго - слишком жалким и растерянны показалось ему божье дитя. Как можно злиться на такого всерьёз?
Пускай его мелет что в голову взбредёт, а Ота-бек напоит гостя ароматным ягодным взваром с медовыми сотами, покажет Дядькины сокровища, спать уложит на лучшем месте, а с утра - так и быть - отпустит глупого на все четыре стороны.
Думает так Ота-бек, а сам надеется на то, что за ночь что-то изменится и Йу-урий не покинет его.

Он опрокинул на светлые волосы Йу-урийа бадью чистой тёплой воды с отваром целебных трав и обернул хрупкое тело куском полуистёршейся ткани - чистой и очень мягкой, подхватил дитя бога на руки и тем же путём, каким пришёл, направился обратно в дом, крепко прижимая к себе драгоценную ношу и ворча вполголоса, совсем как Дядька, когда Ота-бек ещё был мал:
- Утро вечера мудреней. Нечего по лесу в темноте шляться. Даже если ты с неба свалился - нельзя. Плохо это. Тебе плохо будет.

+1

15

sent down from heaven to come
a loss among the ashes
the motion in your fall
the floods when you get mean

icon of coil ◄► love as blood


Дикарь смотрит на Юру так, словно тот только что нанёс ему смертельное оскорбление. Смуглое лицо с непривычными очертаниями как будто вытягивается, а в тёмных глазах Юрка явно читает обиду.
Жуткий оборотень сейчас больше похож на ребёнка, у которого отобрали и сломали игрушку. И на какой-то момент он даже перестаёт казаться Юре страшным.
От нестерпимой жары – вода как-то ещё помогала переносить её – перед глазами начинает плыть. И Юрка со смесью раздражения и смирения понимает, что любые его угрозы останутся угрозами. Ему не совладать с чужаком, явно более сильным и привычным к такой обстановке. Да и что он ему сделает? Даст по голове пустой ёмкостью из-под воды?

Юра не сразу понимает, что дикарь назвал ему своё имя. Возможно, потому, что произнесённое слово… или же два слова? мало похоже на имя.
Человеческое имя, - поправляет сам себя Юра. - А он…
А он так и не сказал, человек или нет, да и вопрос на деле глупый – может, дикарь и не знает, что есть человек.
В свете всего этого идея вызнать у него про вирус и иммунитет к нему кажется уже ну совсем бредовой.
Сдохну тут в неизвестности и уже очень скоро. И толку от меня…
В носу начинает предательски щипать, а в ногах появляется неприятная слабость. С отвращением к самому себе Юра понимает – он сдаётся.
Может, не в эту секунду, может, чуть позже, но…
Всё бессмысленно. Он умер в ту секунду, когда сделал первый вдох на этой планете. Всё, что было и будет позже, уже не имеет значения.

Поток ароматной воды, внезапно обрушившийся прямо на голову, слегка приводит Юрку в чувство. Он медленно моргает, будто просыпаясь, но и тело, и сознание всё ещё реагируют непростительно заторможено. Юра не успевает заметить, как оказывается завёрнутым в странно-шероховатую ткань, а дикарь обхватывает его лапищами – сильнющий, тварь! – и вытаскивает прочь, на прохладный вечерний воздух.
Кожа моментально покрывается мурашками, Юрка вздрагивает. От холода, который как будто обхватил его ещё более цепко, чем чужак. От осознания того, с какой легкостью это существо, этот - как он назвал себя? – Ота… бек подхватил и поднял его.
Последним, кто носил Юру на руках, был папа. И это было очень, очень много лет назад. Ни один взрослый на Станции не смог бы так просто взять и поднять на руки подростка. А вот этот смог и даже без видимых усилий.
Шею он мне так же может свернуть. Без усилий.
Может. Но не свернул. И бормочет что-то, как будто…
Заботится?

Когда жара перестаёт давить, думать и дышать становится куда легче. И Юрка дышит полной грудью, ловит себя на том, что влажный запах воздуха ему нравится, и плевать, что отравленный.
Завтра… Уже завтра болезнь, скорее всего, начнёт проявлять себя. Утро вечера мудренее – так дикарь сказал? Книжная фраза, в старых сказках такое говорили.
Кто ж тебя учил?
Да какая разница?

Оказавшись в доме и вновь на своих двоих, Юра чуть косится на Ота-бека. Слегка нетвёрдым шагом, старательно придерживая прикрывающую его наготу ткань, добирается до лежанки. Садится, всё также стараясь не выронить ставшую влажной от его кожи тряпку.
Моя одежда осталась там… Увижу ли я её? Скорее всего нет. Завтра дикарь поймёт, что я болен, и оставит меня в лесу. Голого.
Юрка забирает за ухо мокрую прядь волос.
- Значит, ты хотел меня… спасти? – он долго молчит, глядя в пол и вслушиваясь уже в знакомый треск. – Спасибо.
Голос звучит тихо и нерешительно. Верить существу Юра боится. Да, оно… он ничего плохого ему не сделал (если не считать удар по голове – Юрка прижимает пальцы к виску и морщится), но… он всё ещё чужак. То ли человек, то ли нет.
Ота-бек.
Имя ему точно не могли дать люди.
Юра качает головой. Вскидывает взгляд.
- Ты давно живёшь здесь? Один?

Он вглядывается в лицо дикаря.
При дневном свете ему не приходило в голову вглядываться в это лицо. Оно было страшным. Искорёженным гримасой ярости. Грязным и, кажется, в крови.
Юрку передёргивает, когда в памяти оживает картина залитой кровью поляны, кустов и травы. Даже тяжёлый запах как будто вновь ударяет в нос, перебивая запахи реальные.
Сейчас, в неверном тусклом свете, источники которого Юра видит впервые – какие-то палочки с тусклыми колеблющимися огонёчками на вершинах, разглядывать чужака, хоть и чистого, ещё менее удобно. И всё же.
Только сейчас Юра понимает, что этот оборотень, Ота-бек, совсем не старый. Даже скорее наоборот, ему не так много лет. Может быть, где-то 20-25, но никак не больше. Прежде дикарь казался ему взрослым мужчиной, но, рассматривая чужое лицо всё пристальнее, Юрка только больше убеждается, что существо… человек напротив лишь немногим старше его самого.
Как Милка, наверное, - проносится в голове. Милка – то есть младший инженер Людмила Бабичева, разумеется, - девушка из его команды. Самая молодая в отделении после Юры.
Ну то есть теперь самая молодая вообще. Ей 18. Нет, наверное, дикарь всё же постарше. Днём бы разглядеть…

Юрка вздохнул и снова опустил голову. Днём. Днём повезёт, если мозг хоть что-то соображать будет, когда поднимется температура, а лёгкие начнёт терзать кашель.
Он решает, что не будет ложиться спать. Что последние часы относительно нормального самочувствия проведёт с открытыми глазами. Подумает о своей жизни, о родителях…
И снова в носу становится щекотно. Разреветься на глазах у дикаря – последнее дело. Ему не понять…
Да и никому не понять, слёзы – это слабость.
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

16

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
Ота-бек посмотрел на Йу-урийа и передёрнул плечами: почему ребёнок бога задаёт такие странные и глупые вопросы? Откуда ему знать о том, сколько он прожил на этом свете? Да и зачем? На что это влияет? Когда бы Ота-бек ни родился, рано или поздно он умрёт и станет землёй. Как Дядька.
Там, где он сейчас спит, зеленеют травы, зреют ягоды, вырос молодой ладный дубок. Дядьки нет, зато теперь есть дерево. Со временем этот дуб станет огромным, раскидистым и красивым. Он накормит и даст приют множеству животных, но потом, когда настанет его время - тоже умрёт.
Чем же затем станет тот дуб, выросший на Дядькиной могиле? Ота-бек не знал. Скорее всего, он и сам к тому времени будет мёртв очень давно.
Кем бы он хотел стать после смерти? Ота-бек не очень хотел становиться деревом. Он бы лучше стал... медведем, например. Огромным степенным бурым медведем, которому никто не решится перейти дорогу.
Он бы считал весь лес своим и бродил бы по нему неторопливо, лакомился бы малиной да лесными сладкими сотами...
Чем не жизнь?

Ота-бек покосился на сжавшегося в углу лежанки Йу-урийа.
Хотел ли он его спасти или всегда мечтал спасти себя - от одиночества. От бесконечной борьбы за жизнь и неизбежного ожидания смерти, у которой слишком много обличий - и каждое жестоко и неумолимо.
Зачем он притащил сюда врага, смерть - пускай красивую, хрупкую, но самую страшную из всех?
Почему?
Да откуда он знал, почему?
Может быть, потому, что это нормально, это по-человечески?

Ответом Йу-урийу стал лишь тяжелый вздох да плавное движение широких плеч: я не знаю, дитя бога, не понимаю, чего ты хочешь от меня.

А взвар наверняка утомился, настоялся - вон как от печи пахнет ягодно, сладко, аж слюнки текут.
Ота-бек разлил горячий ароматный напиток по огромным кособоким глиняным кружкам и спустился в подпол - за мёдом. Немного подумал и прихватил с собой кусок вяленого мяса и пару сухих, как подошва, лепёшек.
Хлеб.
Это Дядька нашёл какие-то злаки, долго возился с ними и, в конце концов, научился выращивать их, ухаживать - защищал от птиц и насекомых. Ближе к осени зерно они собирали, мололи между двумя грубыми тяжёлыми камнями, затем Дядька пёк хрустящие кругляши.
Поначалу Ота-беку хлеб не нравился, он даже выбрасывал его, предпочитая странной пресной штуке ароматное мясо в любом виде и количестве.
Однажды Дядька такое непотребство увидел и отходил Ота-бека крапивой по заду. Любви к хлебу у дикарёныша не прибавилось, зато, со временем, появилась ещё одна привычка, одна из многих, придающих смысл его жизни. Ота-бек не только охотился, он сеял хлеб - ничего особенного по мнению Ота-бек - морока и зряшная трата времени, но Дядька говорил, что это про-гррррр-есс.
Вот Ота-бек и растил его. Убирал. Молол. Он уже сам пёк такие же чёрствые, словно подошва, лепёшки, чтобы было ему чего погрызть длинными зимними ночами, сидя у почти погасшего огня. Грызть и вспоминать, как всё было раньше, когда он ещё был не один.

Ему стоило бы украсть для себя волчонка.

Раньше - да, теперь-то к чему? Теперь у него есть дитя бога.

Ота-бек выбрался из подпола и разложил на тарелке небольшие кусочки медовых сот. Мёд уже засахарился, но пах всё так же одуряюще - летом, цветами, лугом. Жаль, его всегда немного. Но для гостя что же скупиться?

Спохватился, бросил тревожный взгляд на Йу-урийа - тот снова застыл, как испуганный больной птенец.
А ведь он же обещал гостю забавку.
Ота-бек негромко прошипел странное ругательство, подхваченное  у Дядьки - что-то непонятное, но очень грозное - наверняка проклятие: ий-бать твою гравитацию!
Метнулся в угол, где хранились дядькины сокровища, принёс Йу-урийу заветную коробку.
- Вот. Со мной раньше... Д... Дядька жил, он только... Помер он. Уже давно. Это его. Глянь, он много чего знал.
Может, перестанешь вопросы странные спрашивать и речи глупые говорить.
Сам же вернулся к столу - старательно пластал острым ножом мясо на тоненькие ломтики.

От лежанки до стола было всего-то шагов десять, но Ота-бек чувствовал себя так, будто от него до Йу-урийа не меньше вечности пешком. От этого сердцу было больно, а душе - горько.
Почему так?
Почему?
Йу-урий - враг.
Он - проклятие Ота-бека.
Но он же - единственный, ради которого Ота-бек стал бы сражаться даже с богами.
Боги оставили Йу-урийа.
Оставили своё прекрасное дитя здесь. Среди крови и смерти, среди увядающих жёлтых листьев.
Значит, Йу-урий - его!
Только как сделать так, чтобы сердце не болело? И что ему, Ота-беку, сделать, чтобы из прекрасных зелёных глаз дитя бога исчезла эта безнадёжная смертная тоска?
Он бы всё для этого отдал, не только Дядькино наследство.

Отредактировано Otabek Altin (24 марта, 2019г. 17:52:43)

+1

17

monsters in the dark
blood lost feel the mark
contrast no sedate
love lost losing faith

emigrate ◄► blood


Может, я говорю слишком быстро? Невнятно? И он меня не понимает?
Или же понимает, но не отвечает. Не хочет? Не может?

Кто ж знает, что творится в чужой голове, особенно, если это голова дикаря?

Нет, это бесполезно, - Юра шевелит пальцами на ногах. Кутается, будто не в силах выпустить кусок ткани, на самом деле слабо прикрывающий его.
Зато источник тепла, пусть и неизвестной конструкции, функцию свою выполняет на «отлично» - в маленькой комнате тепло, но не жарко, как в том месте, где они мылись. Немного теплее, чем стандартно на Станции, но терпеть можно. И кожа быстро высыхает, только с волос продолжает капать, и Юра каждый раз невольно вздрагивает.
Мыться водой… Неудобно и расточительно. Хотя не тут, тут воды столько, что хоть всю на себя вылей. И дожди.
Юра подтягивает к себе колени, отодвигается чуть ближе к стене.
Что теперь? Разговаривать с чужаком невозможно. Он либо и правда не понимает половины, что Юра пытается ему сказать, либо намеренно не идёт на контакт. А разбалтывать людей Юрка не умеет. Он сам по себе не особо болтливый. Была бы тут та же Милка, она бы и камень разговорила.
Нет, не надо тут Милку. Вообще никого не надо. Обрекать ещё на верную смерть…
Достаточно будет того, что сам Юра скоро умрёт. И как бы ему хотелось оказаться последней жертвой этой планеты!

Юркины глаза машинально следят за перемещениями дикаря. Куда-то вышел, что-то принёс. Разлил что-то сильнопахнущее по… назвать это стаканами не поворачивается язык. Возится, бормочет себе что-то под нос, потом зыркнул так, что Юра аж поёжился и снова заподозрил, что жизнь ему сохранили только ради будущего ужина из свежей человечины.
Дикарь – Юрка вновь напоминает себе, что у него есть имя: Ота-бек – кидается в угол, потом к нему, снова заставляя дёрнуться, но нет, не с ножом. Отдаёт ему какой-то ящик. Юра берёт машинально – ящик довольно тяжёлый. Приходится положить его на шкуры, пересесть на колени, склониться, чтобы открыть. С волос срывается очередная капля, ударяется о гладкую чёрную крышку, превращаясь в прозрачную кляксу. Юрка проводит пальцами, вытирая воду. Мало ли.
Замка на ящике нет. Зато сверху наклеены две полоски из грубой ткани. Юра почти сразу узнаёт их – это старые именные нашивки. Раньше такие носили на Станции. Сейчас делают пластиковые – это практичнее. Но у отца есть голографии, где он в старой форме с такой нашивкой. И у мамы тоже.
Надписи сильно стёрлись, прочитать тяжело, да ещё и в жёлтом, постоянно колеблющемся свете. Юра щурится, вглядывается. Сердце ёкает, как только он узнаёт первое имя. Узнаёт, потому что, не знай он его, разобрать буквы вряд ли удалось бы.

Георгий Попович. Старший медик. А читать совсем неразборчивые буквы на второй нашивке даже не приходится. Юрка и без того знает, чьё там имя.
Эту историю на Станции знают все, правда за прошедшие годы она успела обрасти слухами и домыслами.
Юра готов молиться богу, в которого он всё ещё не верит, чтобы стать последним человеком, чью жизнь заберёт заражённая планета. Но знает, что он – далеко не первый.
Безопасность костюма всегда была на высоте. Даже при самом первом спуске самой первой группы. Конструкцию разрабатывали годами, а совершенствовали десятками лет.
Но отец любил повторять, что даже совершенная система хоть раз может дать сбой.
И подтверждением тому стала печальная история этого самого Георгия и его невесты Анны. «Гоши и Ани», как называли их на Станции. Прошло не так много лет, большая часть медотсека знала этих двоих лично. Все остальные же наизусть выучили страшную сказку о том, как двое возлюбленных отправились вместе на поверхность и не вернулись.
Никто до сих пор не знает, что с ними произошло. Может, то же, что и с Юркой, – произошёл тот самый сбой совершенной системы, сломался костюм. У кого-то одного, потому что не может быть такого, чтобы повреждены оказались оба. А второй (или вторая) остался. Не смог бросить любимого человека. Так и погибли оба.
За десять лет история Гоши и Ани затмила собой все выдуманные истории, даже бессмертную повесть о Ромео и Джульетте. Те двое были инфантильными малолетками, жившие в бесконечно далёком от современного мира. А Гоша с Аней были реальными, совсем недавно живыми людьми. Они и сейчас были бы живы, если бы с ними не случилось…
…то же, что сегодня случилось с ним.
Юра сглатывает ком в горле и зачем-то касается по очереди каждой из нашивок. От него не останется даже этого. На стандартную одежду под костюм сейчас нашивок не делают – смысла нет.
Где-то на периферии сознания он успевает поразиться совпадению. Надо же… эти двое встретили смерть в этих же краях. Аномалия тут какая-то что ли?
Папа рассказывал, как после исчезновения этих двоих Станция долго стояла на ушах. Спуски запретили довольно надолго, все костюмы тщательно проверялись, инженерный отсек работал днями и ночами. Было много усовершенствований, тысячи тестов, миллиард проверок, прежде чем спустили новый десант. И всё было гладко. Отец гордо говорил, что новые костюмы неубиваемы.
Папа… каково тебе сейчас…
Желание расплакаться становится нестерпимым. Одна слезинка всё же скатывается по щеке, и Юрка едва успевает смахнуть её до того, как она капнет аккурат на имя Поповича.
Оплакиваю их. И себя заодно.
Юрка вздыхает и открывает коробку. Он не успевает подумать и предположить, что же в ней. А в ней оказывается довольно громоздкая пластина и весьма побитый временем блокнот.
Откуда здесь всё это?
Выходит, дикарь был знаком с Гошей и Аней? Возможно, свои последние дни они тоже провели здесь?
Юркина рука сама тянется к блокноту. Тут же отдёргивается. Можно ли? Вещи давно мёртвого человека, но всё равно чужие.
Но вдруг? Вдруг там ответы? Вдруг Георгий писал о сущ… Ота-Беке? Может, он тоже пытался изучить природу его иммунитета, и, может, даже успешно, всё же он был врачом?
Может, Попович, как и Юра, хотел передать эти знания наверх, но не успел.
Так может, тогда у него получится завершить начатое?..
[status]didn't mean to[/status][icon]https://i.imgur.com/wQZDsTk.jpg[/icon][sign]Put up the barriers
Shut down your senses
Cover up with all of your pretenses
See no evil
Your eyes are blunted
We are the hunters
We are the hunted
[/sign][lz]возможно, тот, кто что-то изменит[/lz]

+1

18

[nick]Ота-бек[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/q9Fa0.png[/icon][status]дичь[/status][sign]Every summer sun
Every winter evening
Every spring to come
Every autumn leaving
You don't need a reason
Let it all go on and on

[/sign][lz]чисто человек[/lz]
Ота-бек замирает у стола, не решается приблизиться к Йу-урийу, полностью ушедшему в себя после того, как в его руках оказалась эта проклятая Дядькина коробка.
Конечно, дитя бога заинтересовалось предложенной забавкой, но... как-то не так, как представлял себе Ота-бек.
Сам он смотрел на Дядькины вещи с горящими глазами. Эти непонятные, не имеющие в его глазах совершенно никакого объяснения диковинки казались чем-то загадочным, наделённым особой волшебной силой. Особенно то, плоское чёрное внутри коробки. Время от времени оно даже бывало тёплым. Ота-бек трогал и пугался - а ну, как оно живое, и сейчас... ам, укусит! А то и вовсе, сожрёт. Страшно!
Но здорово.
Это же загадки, тайны, истории, которые Ота-бек ещё не слышал, но так хотел бы...

Глаза Йу-урийа не сияли.
Сейчас он меньше всего был похож на дитя смертоносного бога, так, обычный... чело-век? Слишком юный, слишком слабый и хрупкий для этого мира.
В глазах Йу-урийа не было огня. Никакого. Ни смертоносного, ни живительного. Там были... слёзы?
Сам Ота-бек не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, когда был совсем уж несмышлёным щенком. Еще до того, как в его беспечную жизнь сошли с небес злые боги.
Он не помнил. Не помнил. Не помнил!
Хотел ли?
Нет.
В воспоминаниях всегда больше боли, чем смысла.
Пусть лучше болит бок, прокушенный волком, или вывихнутая нога. Но не сердце. Ота-бек не знал травок, чтобы исцелить тоску и боль души.

Он уже готов броситься к Йу-урийу, отобрать проклятую коробку, ноне смог двинуться с места: коробку-то он отберёт, только ведь забрать причину слёз не по силам ему. Слёзы, они останутся.
И, возможно, вместе с коробкой, от отберёт у Йу-урийа шанс побороть свою боль.
Поэтому Ота-бек так и остаётся сидеть у стола, лишь яростно сжимает между ладонями кружку с остывающим взваром и смотрит, смотрит, смотрит. На опущенные плечи, на облепившие лицо волосы, на сгорбленную спину, на тонкие руки с узкими запястьями...
Он смотрит, смотрит и чувствует...
Что?
Был бы жив Дядька, он понял бы его. Помог расшифровать то, о чём кричит сердце, объяснил бы, чего так отчаянно оно желает, о чём простит, чего требует.
Пока единственное, что ясно Ота-беку, так это то, что он хочет защитить Йу-урийа, кем бы тот ни был. Даже если в награду за всё добро его ждёт смерть, такая же жестокая, какую принесли в их места безумные боги.

Ота-бек не верил, не хотел верить в то, что Йу-урий жесток той же безумной жестокостью. В глазах Ота-бека он был похож на снег. Чистый, белый, только-только выпавший снег. Красивый.
Красивый.
Настоящий первый снег невероятно прекрасен и, вопреки сложившемуся мнению, вовсе не так холоден, каким выглядит. Под своим покровом он хранит нежные побеги растений до весны. Если повезёт, то сбережёт и хрупкое человеческое тело, главное зарыться поглубже, и можно пережить любое ненастье.

Дитя бога. Он тоже прекрасный, хрупкий, холодно-отстранённый, но сердце его горячо. Сердце тает, вытекает из глаз прозрачной влагой.
- Йу... Йуу... Ю-рий, не плачь.

Ота-бек не знает, мысленный ли это шёпот или он сказал это вслух. Прошептал? Прокричал? Выплакал вместе с потерянным и одиноким ребёнком бога?

Он хочет помочь, но не знает, как.
И, может быть, Йу-урийу сейчас нужна не помощь, а силы для того, чтобы справиться, чтобы принять какую-то важную, недоступную пониманию Ота-бека правду?
Эх, если бы он знал. Но он не знает и ничего не может. По крайней мере, из того, что было бы полезно сейчас его гостю.

Чтобы не быть совсем уж бесполезным, Ота-бек берёт со стола еду и питьё, идёт к Юрию, садится рядом, предлагает выпить ароматного, пахнущего осенними ягодами взвара.
Это всё, что он может сейчас.
Не так уж и много.
Но разве слишком мало?

+2


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » we are the hunters; we are the hunted


Ролевые форумы RoleBB © 2016-2019. Создать форум бесплатно