"
tell me the story bro

    steve rogers: В номинации лучший отец года представлены: херр Магнето — настругану-ка детей, брошу на произвол судьбы и буду революцить. Дарт Вейдер — йоба скрестим мечи и ты узнаешь что я то еще хуйло. Тарас Бульба — я тебя породил, я тебя и убью. Капитан Америка — просто стебу сына о размерах
    а еще Один тоже в номинации — тебя люблю, а ты приемный. а вообще у вас там сестра, а ну все я умер. чао детки

    kara zor-el: Вчера вечером, все в кабинете договорились бухать сегодня сегодня че-то все молчат и хуже того — работают :С

    sam wilson: в этой вселенной кэп главный добытчик хд
    carol danvers: в смысле, алло
    loki laufeyson: Возможно он говорил о покупке продуктов в магазине..

    steve rogers: steve rogers: я: я нашел самый стремный фанфик. какой можно было найти
    сцокол: гидратрешпати?
    я: хуже
    сцокол: что еще хуже-то?
    я: ....герантофилия
    сцокол: иу иу иииииу

    nakahara chuuya: Мне уже можно шутить про то, что зима близко? Потому что сегодня снег. 28-ое мая. В Иркутске. Снег.

    steve rogers: Я узнал, что у меня есть оооооогромная семья...
    loki laufeyson: Семья, в которой я все равно окажусь приёмным

    kara zor-el: Как может не зайти Пантера? Я потом недели две кричала: "Ваканда навсегда" и слушала песни оттуда.

    sam wilson: Наш препод моложе меня
    steve rogers: я чувствую себя так везде. кроме дома престарелых и маминых подружек... на работе меня старше только управляющая /рукалицо/

    kara zor-el: ем зеленую клубнику like there's no tomorrow

    sam wilson: Sigyn, да нет! имею в виду, что официально ушёл с работы хотя книжку ещё не забрал
    sigyn: А, о! Ну ты тогда сядь шефу на шею и не слезай, пока не отдаст
    gavin reed: тут вставочка о том, что я видел как начинается какое же порно

    james rogers: Сейчас весь фильм тупо на гифки порежу.
    steve rogers: рэж в чертовой матери, не дожидаясь перитонита.
    james rogers: Искромсаю вдоль и поперек. Ты этого хочешь?
    steve rogers: я этого жажжжжжжжду.
    james rogers: Если нет контента, достану его сам.
    steve rogers: гоооо, ребенок, гооооооу! вух вух вух.

    james rogers: Я не знаю, как объяснить своим друзьям и коллегам, что синяк у меня на шее — это не засос. Я живу один и в душе не ебу, откуда он у меня, вот честно. Самое занятное, что в феврале Тони, когда приехал, тоже про него говорил. Только он был вроде как с другой стороны.
    bokuto kotarou: каждую ночь тебя кто-то сосет?
    james rogers: хоть кто-то каждую ночь это делает.

    abarai renji: Насмотревшись последних фильмов сейчас чуть не ушел в фандомку марвела, черт хдд

    the looking glass: настанет день... и всё будет плохо

    nakahara chuuya: Я: — Надо резать диз, все. /открывает макет/
    Макет смотрит на меня, я смотрю на него. Искра...
    Тоже я: — Не, перекурю еще денек. Где там мои посты?

    james rogers: И это — мой брат.
    steve rogers: он приемный
    james rogers: . . . мы же вроде сошлись на том, что эти шутки Локи шутит?
    steve rogers: мы шутим их про Локи. но Питер тоже приемный... так что. грех было упустить момент
    james rogers: Он все равно мой брат, и я его люблю! :с
    steve rogers: конечно. я тоже его люблю. и Локи я тоже люблю, хоть он и приемный

    Peter Parker: зашел на один из своих старых мейлов по приколу а там в папке спам сотня писем в духе "ищу мальчика или девочку для секса", "могу тебя отстрапонить малыш", "люблю помладше детка раздвинь для папочки ножки"
    и я просто
    кто и где блять регался моим мейлом?
    или еще хуже — где регался я и чего я не помню? ахахах

    james rogers: — Паркер, я вообще-то попросил тебя показать мне Нью-Йорк...
    — Поверь мне, бро, настоящий Нью-Йорк ты не увидишь нигде, кроме гей-бара!

"
looking for...
Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
"
winning players
Доставайте свои колоды Гвинта, заряжайте энергопушки и готовьтесь нажимать на треугольник – у нас месяц компьютерных игр и акция « Virtual Reality ». С 1 по 30 июня для вас действует прием исключительно по пробному посту.
В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело
&
"
very interesting

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » боль земли


боль земли

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

[html]<center>
<div class="eppost-cont">
<img src="https://i.imgur.com/P0649CK.png">
<img src="https://i.imgur.com/jOWemBD.png">
<br><br>
<div class="temp-block"> ❝ </div>
<div class=""> <div class="eppost-title">боль земли</div>
<div class="eppost-subtitle"> // отец и сын </div> </div>
<div class="templine"></div>
</div>
</center>
[/html]

задолго до // от столицы до горхона
We need all of you to
be more beautiful

We're asking for that
is that a lot

because I can't sew this
if you're just still ugly

[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

Отредактировано Daud (5 марта, 2019г. 11:05:15)

+1

2

Jed Kurzel - Landscapes
«Мой дорогой сын,      »
Чернила уже пересохли на кончике пера, собравшись сухой плёнкой, из-за долгой задумчивости, в которую вдруг погрузился автор письма. Голова немного гудела, как и ноги – сегодня у Исидора было много работы, вчера – тоже, как и во многие дни до. Сложно было выкроить время даже на то, чтобы присесть, и он, без лукавства, был рад этому. Неделя с отъезда Артемия пролетела быстро в труде и беготне, словно обещая какое-то очищение, избавление... 
[indent] Но тоску это не унимало. В груди поднималась волна чувства вины, слова не шли ни в голове, ни тем более из-под пера. И всё же...

«Мой дорогой сын,
небо сегодня мрачное. Чёрная твирь в цвету – степь, видать, уже скучает...»

[indent] Пишет как о самом себе – но завуалировано, скупо – как и привык поступать в жизни. Разговоры загадками и изречениями, сказками и небылицами, что становились явью лишь при одном желании говорящего и слушающего – всё это сопровождало его Артемия с детства. Лёгкий ветер в степи, поднимающий волны на полях белой плети, мерещился перекатами мышц Боса Туроха, пока тот неслышно похрапывал, видя такие сны, что доступны лишь демиургам. Тогда Исидор, присев на корточки и шурша полами походного плаща, говорил Артемию затаить дыхание и слушать внимательно – степь хотела с ним поговорить с глазу на глаз.
[indent] На деле же, говорить с ним хотел сам Исидор и уж не в пример больше, чем эта вечно сонная громадина, но, идя супротив всем своим желаниям, всегда молчал.

«...ночами бывает до того холодно, что наутро весь мир будто в паутине от серых пауков – иней так причудливо ложится и залепляет окна. Надеюсь, в Столице нет такого холода, и коменданты могут обеспечить тебя всем необходимым...»
[indent] Не могут, он знает это. Они не могут молча кивнуть Артемию, в одобрении или желании подтолкнуть навстречу самостоятельному, взвешенному выбору. В Столице его мальчика, наверняка, обуревал шум и гомон, бесконечная суета, грузный бой шестерней и гром горнил на неспящих заводах. Каменная кладка всегда дрожит и трясётся, земля там замурована под метрами наваленных друг на друга булыжников, отрывая Артемия от тягучего запаха петрикора и дышащей, живой сырости. Исидор качал головой, старался об этом не думать, а лишь продолжал писать, выуживая из сердца с таким трудом цедящиеся слова.
[indent] В час по чайной ложке, а ведь совсем скоро товарный поезд даст гудок об отправлении.

«...работы много. У старины Тычика пару дней назад родилась дочь, назвали Таисией, в честь матери. В тот день пролился дождь, нарос савьюр под тусклым солнцем, а потом вновь всё заволокло – как ты уехал, почти каждый день мрачно...»
[indent] Похоже на манипуляцию – Исидор недовольно поджал губы, откинулся на спинку стула и нервозно закусил кончик бороды с первой проседью – как будто он пытается заставить сына пойти против его же решения и вернуться в отчий дом. Он знает, что мальчик знает, что гневаться на него никто не станет. Ведь каким бы умудрённым стариком Исидор ни казался всему обществу Города-на-Горхоне, от мала до велика, он по-прежнему оставался человеком, с такими же простыми страстями и сомнениями. Вопрос в другом: как хорошо он способен их скрывать и как скоро способен их побороть.

«...но не смей беспокоиться об этом. Твоя задача сейчас – любое знание усваивать, любое учение запоминать.  Для этого ты в этом месте – люди Столицы хоть и суетные, но суета их хранит в себе много прогрессивных знаний. Не спутай с пустой болтовнёй – этому тебе и предстоит научиться...»
[indent] Артемий, должно быть, привык смиренно ждать, пока молчаливая и беспристрастная степь сама даст знак, уронит луч света туда, где колючим кустиком пустила первые побеги «печальница». Здесь поиск ответов на вопросы был планомерным каждодневным ритуалом – неспешным, лёгким, почти в радость. В мире постоянной гонки вооружений и гудящих новомодных автомобилей, где что ни день – очередная революция и дворцовый переворот, этот поиск похож на рыболовство в бушующем потоке из воронок и пенных завихрений: попробуй-ка схватить голыми руками, и чтоб это оказалась не тина вперемежку с илом.
[indent] Исидор обмакнул перо в чернильницу и снова заскрипел им по поверхности писчей бумаги.

«...этот мир, твой новый мир, меняется всякий день – тебе следует выслеживать каждый его шаг. Так они там и живут, без веры в завтрашний день, но не бойся – такая модель мысли совсем скоро станет тебе привычна...»
[indent] Нужно ещё что-то добавить – письмо выходило коротким, на несколько отрывистых предложений. Похоже, не успевший отдышаться после долгого дня Исидор так и не смог хоть немного разобрать свернувшийся в груди клубок из мыслей и эмоций – забыл, не до того было.
Сам себя нагрузил работой, чтобы не обращать внимания на опустевший угол Артемия в его просторном доме, увешанный набросками угольным карандашом, а сейчас старик лишь досадно качает головой, чувствуя, как нестерпимо щиплет глаза.

«...прости меня за столь сумбурное послание...»
[indent] Пишет он, хотя вовсе не за то хотел просить прощения. За что именно? Он пока не знал, ведь рассудок подсказывал, что он поступает правильно, что там, такому пытливому и не по годам умному юноше будет лучше, чем здесь, в грязевой яме, в компании из полуразложившихся павших идолов и мёртвых богов без имени. Исидор убеждал себя всё это время до отъезда, продолжает убеждать и сейчас, в глубине души, всё равно, почти не веря, что однажды он с этим смирится и примет это положение дел таким, каким оно сталось. Поздно уже что-то менять.

«...желаю тебе успехов в грядущем семестре – посылаю тебе некоторое количество средств на уплату общежития и личные нужды – распоряжайся этими деньгами так, как считаешь необходимым...»
[indent] На краю стола лежала небольшая запечатанная сума – неравноценный откуп от гласа совести. Глупо, ужасно глупо было полагать, что это как-то подействует на самого Исидора, но он надеялся, что наличие денежной подушки облегчит Артемию и без того нелёгкое существование в новой, удручающе крикливой среде.
[indent] Теперь сдавило и горло. В горловину сумы он вкладывает пучок чёрной твири, подхваченный алой ниткой.

«...не забывай, кто ты есть, мой дорогой сын.
Твой отец,
Исидор Бурах»

[icon]http://s7.uploads.ru/t7rd8.gif[/icon][nick]Isidor Burakh[/nick][status]wasteland[/status][lz]<div class="proinfozag"><a href="http://mirror.rolebb.su/viewtopic.php?id=268"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">мёртвый рассвет да и нам всё покоя нет</div>[/lz]

Отредактировано Peter Stamatin (3 марта, 2019г. 14:42:50)

+1

3

stream_error - sometimes

письмо исидора найдет своего адресата только через несколько дней, когда печальница, вложенная в конверт вместе с желтым шершавым листом, исписанным синими чернилами, уже успеет подсохнуть, а листья ее с краев начнут крошиться в мелкую бурую пыль. комендант окликнет младшего бураха по имени-отчеству. это непривычно до сих пор. никто его так не зовет – артемий исидорович. дома гриша филин, чтобы подразнить его, называл «исидорычем», как будто артемию столько же лет, сколько его отцу. это не бесило, вопреки ожиданиям его друга детства, но когда называли еще имя и произносили каждую букву его отчества так отчетливо, у артемия холодок по спине пробегал и руки в кулаки сжимались невольно. но едва увидев в руках вечно хмурого дежурного коменданта пузатый конверт со знакомыми марками (свои у города совсем недавно появились, цветастые, красивые, с полевыми цветами и коровами), то напряжение сразу его покинуло.

«отец!
я почти слышу твой голос, когда читаю твое письмо, и он возвращает меня на порог дома, по которому я так страшно скучаю.»


артемий ждал это письмо, как ждут первых теплых лучей солнца после затяжной зимы. поднимаясь по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступени, он на ходу вскрывает конверт (аккуратно, чтобы, не дай бодхо, не потерять ничего по пути), забирается на свою койку у окна, которую почему-то ни один из двух его товарищей по комнате занимать не решился, дескать холодно будет, сквозняк, и, выудив сложенный пополам лист, принимается читать. в пустой комнате хорошо, тихо, и бурах открывает на распашку окно, чтобы разбавить эту тишину разговорами, доносящимися с улицы и тихим шелестом покрышек автомобилей, проносящихся мимо. хочется ответить сразу, но артемий успевает только начать. он и так уже опаздывал. продолжить получается только глубоким вечером, когда с очередного пятничного гуляния возвращается его сосед под номером один, хотя складывалось впечатление, что у этого человека каждый день – пятница. имени его артемий не запомнил, да и разговаривал он с ним всего пару раз. тускло горит свеча, запертая в стеклянной лампе, сосед номер один ворчит что-то и отворачивается к стенке, натянув покрывало до самых ушей, но бурах не обращает внимания. второй сосед уже давно спал мертвецким сном.

«в столице совсем не так, как у нас. не так морозно – люди здесь все еще ходят в легких сюртуках и не надевают шапок. не так тихо – мне сложно засыпать по ночам из-за рева улиц и гула неспящих студентов, но я жую корешки савьюра и все проходит.»


слова легко вылетают из-под пера одно за одним. так много надо было рассказать! впечатлений у артемия было уйма и о каждом хотелось рассказать отцу, узнать его мнение и, прежде всего, получить поддержку. ведь молодой бурах, живя совершенно в других условиях, в отличии от большинства других студентов, и имея совершенно иное воспитание, может и казался старше, самостоятельнее и ответственнее, да только он все еще оставался шестнадцатилетним подростком в дали от всего, что ему любо.

«столица пахнет… помнишь, когда на заводах цех загорелся два года назад? вот так она пахнет. топливом и горелым чем-то, ядовитым. мне не нравится этот запах, от него легкие забиваются будто, и дышать трудно. солнца почти не бывает. и тут почти ничего не растет. столица живая, отец, но по-другому. у нее железные и каменные внутренности, а по венам бежит черная едкая кровь, и все-таки она живая, дышит. ночью можно услышать биение ее механического сердца и мерное дыхание пластиковых легких.»

черная твирь означает печаль и душевные муки. если кто-то прикладывает к посланию стебелек печальницы, значит он скорбит или переживает о чем-то. ее еще называют болью земли, потому что растет она только там, где случилось большое несчастье. о чем отец думал, заботливо срезая каждый росток под корень, зная, что вложит его в конверт с письмом и пошлет далеко-далеко, прочь от родных просторов? мысли и мотивы родителя от артемия всегда были скрыты, как и от всех остальных. такой уж он человек. младший бурах привык.

«а мир людей тут такой, как ты и говорил. он полон противоречий – красив, но ядовит, сер, но на изнанке пестрит всеми возможными цветами. все строго, все по правилам, но на самом деле правилам этим никто не следует. я стараюсь делать как все, но пока плохо выходит. от меня то шарахаются, то пристают с какими-то глупостями. но столица жива именно этими людьми. они другие, но я не могу их за это ненавидеть.»


на этот раз от письма артемия отвлекает громкий сигнал клаксона, влетевший через открытую форточку под самым потолком и наполнивший собой всю маленькую общажную комнатушку, в которой едва помещалось три кровати – две у стены, и третья, принадлежащая артемию, вдоль большого составного окна с простеньким витражом в верхней части. двое «сокамерников» бураха и ухом не повели, а вот он, непривычный, вздрогнул, хотя он уже почти не замечал говора с улицы, принимая его за ветер, гуляющий в степи, а гудение моторов – за монотонное мычание быков.

«столичные изыски меня не манят, потому не тревожься ни о деньгах, ни о чем-либо другом, отец. я справлюсь со всем, к чему ты меня обяжешь.»

все острые углы артемий пытается сгладить, чтобы излишне не волновать родителя, но и без лукавства обойтись старается, ведь понятно, что не может быть светлых сторон больше, чем темных, но молодой бурах усердно пытался сравнять их счет и как можно увереннее быть, хотя до письма из родного города повода хоть сколько-нибудь в себя верить, будучи окруженным столичной элитой, прямо сказать, не было совсем. но родной терпкий запах твири, пропитавший конверт, и рассказ отца о делах в городе свое дело сделали.

«я очень рад за настоятеля и с нетерпением жду момента, когда смогу познакомиться с таей. душой я всегда с тобой, отец.
артемий.»


нет, так нельзя. нужно было отправить что-то в ответ. немного покопавшись на своей полке, где на невысокой стопке книг покоился пучок сухой твири и светлые корешки савьюра, бурах с тихим шелестом вытаскивает плотный гладкий лист с общей фотографией на фоне строгого старого здания столичного университета - черного, с шипастыми шпилями и узкими высокими окнами.

«нас зачем-то фотографировали в первый день. пусть будет у тебя.»

артемию коричнево-белый снимок не нравился, и он рад был от него избавиться. сам он, как один из самых рослых парней, стоял позади сбоку, заслоненный плечами одногруппников так, что только одна голова выглядывала – так сделали, чтобы не видно было, что на артемии не было официальной одежды. он-то и не догадывался, что будут снимать. да и не было у него ничего подходящего из одежды, а даже если было бы, то он все равно не надел бы.

на обратной стороне от руки размашистым почерком стояла дата, номер группы и приписка «кафедра хирургии».

[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

+1

4

Mushroomer - I Saw a Dream, but Never Sleep

Ответ приходит через десять дней. Исидор и сам не замечает, что всё это время считал дни – царапал угольным куском по краю столешницы, потом поспешно стирал, но слабая, едва заметная чёрточка всё равно никуда не девалась, и уж этот тонкий слой жжёной пыли он оставлял в покое. Они напоминали об оторванных паучьих лапках, сброшенных мёртвыми мухами крыльях – степь не баловала своих обитателей бабьим летом, а потому насекомые постепенно, один за другим, выкашивались. В это время года бескрайние туманные поля становятся одной большой братской могилой.
[indent] Исидор задумчиво смотрел на конверт – аккуратный, светлый, не покусанный пятнами плесени, раскинувшейся на белизне, забытой когда-то в недрах антресолей. Весь день он таскал полученное послание из Столицы за пазухой, неустанно нащупывая пальцами края согнутой бумаги. Вечером он придёт домой и всё прочтёт, непременно, даже уличной одежды и сапог не снимет.
[indent] Он буравит взглядом нераспечатанный конверт минут сорок, иногда прерываясь на ничего не значащие дела: поставит чайник, вымоет руки, ототрёт кожу потрёпанных сапог от налипшей осенней слякоти. И через каждые пару минут бросит взгляд на письмо, точно то было способно оттяпать ему руку.
[indent] Руку не руку, а кусок души точно вероломно выкорчует, заберёт с собой, туда, в Столицу, о которой – Исидор был этом уверен – будет думать всю грядущую бессонную ночь.
[indent] Нет, так дело не пойдёт, старый дурень.
[indent] Он в сердцах бросает сапог и грязный кусок ветоши, отчего впотьмах рано наступившей осенней ночи в воздухе образуется пыльная взвесь. Он садится, резким и нарочито будничным движением вскрывает конверт ножом для писем и пробегается глазами наискосок, испуганно вылавливая слова по отдельности. Точно великовозрастное дитя, боящееся посмотреть на страшную картинку в упор – потому глядит с опаской, через решето прислоненных к лицу пальцев. Чего боится? Увидеть, что поступил неправильно, скверно по отношению к единственному, кто имеет в его жизни решающее значение? А, может, обвинений, ярости, отказа от родства?
[indent] Право, чуть позже, садясь за письмо, он подумает, что так было бы даже лучше – только для его искалеченной стариковой души.
Каждое слово было напитано смелостью и достоинством умелого юноши. Никаких жалоб – равно, как и открытой лжи, призванной приукрасить сложившиеся мрачные обстоятельства: Артемий знал, что отец это почувствует и станет волноваться ещё больше. Артемий всегда всё понимал без слов – иначе с Исидором было не ужиться, а потому для старого менху не было друга ближе и роднее, чем его собственный сын.
[indent] Перечитывает ещё несколько раз, на этот раз страшась упустить хоть что-то и неустанно браня себя самого на периферии сознания – как он только посмел тянуть с этим?! Глаза болели из-за неровного света свечи, ночь сгущала свои краски со светлого индиго до иссиня-чёрного бархата, укрывавшего Город-на-Горхоне. В чуть приоткрытое окно поддувал сквозняк, и огонь живенько плясал, раздражая своей неусидчивостью. Исидор отложил письмо в сторону, желая помассировать бурые веки, но взгляд упал на конверт, из-за неровного среза которого высунулся уголок картона цвета сепии.

«...пусть будет у тебя...»
[indent] Кромкой фотографии как будто полоснули по сердцу – взгляд необычно светлых глаз, как и у самого Исидора, был направлен не в объектив, а прямо в душу смотрящему, забираясь под рёбра, сворачиваясь где-то там клубком равномерного света. Греет, но, всё же, болит – даже тёплая кипячёная вода щиплет свежие раны. Нерешительно взявшись за перо и подвинув к себе поближе лист бумаги и чернильницу, Исидор принялся за ответ.

«Артемий!
Холод здесь крепчает с каждым днём – впервые на моей памяти заморозки подобрались к Городу так быстро. Надеюсь, этот мороз не докатится до Столицы и не помешает тебе в твоих начинаниях...»

[indent] Хмурной официоз, не опять, а снова. Загадка на загадке, читай между строк – дом опустел, ты был в нём единственным очагом и теперь всё здесь дрожит и кристаллизируется в агонии. Нет, нельзя так – такие пылкие слова всегда губят юношеские сердца, сподвигают на безрассудства всякого смутного толка. Поэтому пока что – только так.

«...ты мудр не по годам, мой мальчик. Быть как все – не строгое обязательство, с тебя этого никто требовать не станет. Такие как мы всегда будем в каком-то роде чужды миру стремящейся современности, как и люди того мира будут чужды степи...»
[indent] Он усмехается себе под нос, постукивая кончиком иссякшего пера по столешнице – он вдруг вспомнил Симона. Явившегося здесь как гром среди ясного неба, протянувшего ему руку через порог – плохая примета, и хоть жест был дружественным, но пальцы всё равно оставались холодными и жесткими. Такими руками сворачивают шеи и обрушивают гильотины – свет, что излучал колдун-чужак, резал и сковывал. Однако Исидор с достоинством и блаженной улыбкой выдержал высокомерный взгляд – на его плече дремал маленький Артемий, чмокая во сне голыми дёснами – и предложил войти, «извольте, только я уложу ребёнка в постель». Симон отказался, но взгляд его как будто пошёл рябью – это и стало отправной точкой в их странной дружбе, постоянно скатывающейся в противоборство.

«...но это не значит, что Столица не в состоянии предложить тебе что-то кроме войны. Каким бы враждебным этот мир ни казался – а понятие дружбы и чувств ему известны тоже. Ты уже почувствовал его пульс – дай теперь почувствовать свой, пожми ему руку. Я знаю, что ты на это способен, как и на многое другое...»
[indent] Исидор окидывает взглядом увешанные рисунками стены. Какие-то натурные и, надо признать, очень талантливые, а какие-то простые, почти первобытные, больше напоминающие петроглифы с разбросанных по степи древних утёсов и курганов – на таких неизменно стояли багровые тавро, выведенные скошенным прутиком тимофеевки. Ребёнком Артемий заинтересованно глядел на зеленовато-синие и алые сплетения рисунков и иероглифических надписей на теле отца – их с каждым годом всё прибавлялось, но они всегда были надёжно спрятаны от глаз непосвящённых под тканью одежды. Вопросов не задавал, водил маленькими пальцами по ним и повторял на бумаге – иногда безобразничал и обводил знаки углём прямо на коже.
[indent] Исидор многое бы отдал, чтобы вернуть себе этот миг лёгкой беззаботности, и заключить его в янтаре, точно попавшее в ловушку насекомое. Но время всегда идёт – таков закон природы, которому Исидор обязан покориться, а потому вновь берётся за письмо, выныривая из мира грёз. В погоне за прошлым можно ненароком разрушить то, что имеешь в настоящем – такова жестокая аксиома.

«...ты продолжаешь упражняться в рисунке? Это полезный навык, советую тебе больше рисовать на вскрытиях – так ты сможешь прикоснуться и прочувствовать суть того или иного явления, что тебе необходимо изучить. Прошу тебя, не забрасывай это, ты очень талантлив...»
[indent] Перо срывается и косо съезжает за границу пишущей поверхности. Исидор жмурится, шмыгает носом – устал, но не физически, душевно. Силы его будто покидали всё быстрее, стоило Артемию уехать – отнестись бы к этому вопросу философски, он ведь сутью всё ещё здесь, его дух навсегда останется в этом месте, и степь так и будет таить в себе образ возлюбленного сына. Но суть столь человеческого чувства – погребающей заживо тоски – ещё никогда не обладала такой властью над Исидором. Поэтому его письмо так скоро и скатилось в меланхолию.

«...единственное, к чему я имею право тебя обязать – это следовать зову твоей души и совершать те поступки, какие велит тебе совершать твоё сердце. Оно у тебя особенное, не обросшее скорлупой, как у многих столичных – для них суть жизни давно стала чем-то незначительным и игрушечным. Тебе может казаться, что с тобой играют, как с куклой – не отказывайся от своих слов, пойми этих бедных людей и отпусти восвояси. Другая жизнь им неведома и едва ли они её когда-либо вообще познают...»
[indent] Хочется сказать больше – но как бы не податься в бессмысленную графоманию и не натолкнуть сына на мысли об отцовом безумии. Нет, крепость его духа обеспечит надёжной защитой и Артемия – главным образом, от тягот обрушившихся на него перемен.

«...ты на правильном пути, мой мальчик. И ты сильнее, чем подозреваешь о том сам.
Береги себя, Артемий,
твой отец Исидор».

[indent] Он окидывает взглядом фотокарточку, прислоняет её к стене – завтра сразу же, после того, как отправит письмо, попросит у мясников сколотить небольшую рамку. А пока он может только подписать...

«...фотография вышла замечательной. Я очень горжусь тобой...»
[indent] К письму в небольшую коробку он приложит собранный рецепт для укрепления иммунитета и крепко стянутый кулёк древесного угля – на всякий случай.
[nick]Isidor Burakh[/nick][status]wasteland[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t7rd8.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="http://mirror.rolebb.su/viewtopic.php?id=268"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">мёртвый рассвет да и нам всё покоя нет</div>[/lz]

Отредактировано Peter Stamatin (4 марта, 2019г. 20:44:18)

+1

5

philanthrope - moonshine
пока письмо отца замуровано в поезде, черной стальной змеей ползущим через степь на северо-запад, артемий дрожь предательскую в руках унять пытается, и губы тонкие перестать обкусывать до крови. непростительно такое для хирурга, даже для будущего. ведь если скажут – режь, а скальпель вострый будет в руке трепыхаться, как только что пойманная рыба, то махнут рукой, обругают и на смех поднимут. но страшнее всего – разочарование в серых, почти прозрачных глазах отца. позор, какой же будет позор! и не помогало ведь ничего. сколько бы не говорил себе молодой бурах чей он сын и что для него судьбой уготовано, сколько бы не держал руки в тазу с теплой водой и распаренной твирью – все без толку. отняла покой его серая душная столица.

с каждым днем все холоднее становились дни, все темнее и продолжительнее были ночи, все злее и сильнее дули ветра с севера. а снега все не было. только голая серо-бурая земля, черные здания, красные флаги. снег бы спрятал хотя бы ненадолго тусклость, пока черная взвесь бы не осела на нем, не проела бы, не поразила бы ядом его эмаль.

на улице у артемия руки краснели и дубели, даже если он прятал их в карманы старой, пропитанной твириновой пылью дубленки. солнце совсем пропало. днем темно было, как будто совсем светило далеко было и на всю зиму скрылось оно от людей. отец рассказывал, что еще дальше на севере есть край, где люди видят солнце только летом, а все остальное время живут во тьме, где снега целые дома в могилы превращают, засыпаю с головой, где летом льды уходят, а земля подставляет свое тело едва теплым лучам, чтобы позже разродиться полями цветов и трав.

столица пыталась задавить его рутиной и бешеным ритмом, чтобы не хватало времени ни на сон, ни на отдых, ни на что, кроме рутины. с утра и до середины дня учеба без перерыва на обед. до вечера библиотека, термины, мертвый язык, соединения суставов, расположения артерий, красный сокращающийся мешок сердца, плетение мозга. вскрытие. вызывают по кругу, по одному. чтобы попробовать. совсем скоро очередь дойдет до артемия, а он совершенно не знает, что делать со своими руками. ночью снова книги и тщетные попытки хоть что-то вызубрить. гранит науки поддаваться отказывался. пока артемий лишь ломал об него клыки.

отдушиной и озарением внезапным будет для него письмо отца, пришедшее с первым снегом, но не только слова родителя облегчат душу молодого бураха, но и открытие совсем уж неожиданное, сделанное им на обратном пути, когда улицу, по которой артемий обычно возвращался в общежитие перекроют по случаю военного парада. отправляли очередную партию но убой.

метель надрывно завывала, но стон ее протяжный и холод ее пронизывающий до костей развеивал молитвенный хор, горячий ладан в кадилах и тепло церковных свечей. все это волной накрыло артемия, заглядывающего в распахнутые настежь двери одним глазком, словно любопытный ребенок, ведомый тайной, подглядывал в замочную скважину. чужой это был храм, где воспевали чужого бога. у бураха невольно завязывается разговор со священником в черной рясе, стоявшим на входе. сначала он стоял неподвижно в острой широкой арке, сложив руки и закрыв глаза. когда молитва его закончилась, артемий несмело спросил, о чем молятся люди внутри, о победе в войне? по хмурому лицу его и незнакомому говору очевидно было – пришлый он. но никто его, язычника, прочь не гнал. на его вопрос священник ответил лишь, что молятся о возвращении детей своих, а за смерть брата молить бога не стоит. бурах проходит мимо, но знает, что вернется. за холодами пришло запоздалое бабье лето.

«отец, снега и метели пришли с твоим письмом, но вместе с ним же пришло и солнце, испарившее их и принесшее обманчивое ощущение ранней весны.»


это письмо артемий пишет в воскресенье, когда церкви открыты весь день до глубокой ночи, а не на час для ежедневной службы, как это бывает в остальные дни, и когда у него нет никаких других дел. в соборе безлюдно и тихо. не слышно голоса столицы, не слышно ничего, кроме биения собственного сердца, тихим эхом отталкивающегося от каменных сводов. руки не дрожат, когда бурах берется за перо. кто бы мог подумать? здешний бог взял его под свое крыло здесь, где мать бодхо его утратила. на душе было покойно, несмотря на то что слова отца должны были бы встревожить. да, своим он никогда не станет, и никогда не преклонит колени в этом храме, но он мог удержать частичку чуждого для себя таинства внутри своей души так, чтобы не вызвать отторжения. пришить себе лишь один палец, а не целую руку, и таким образом спастись.

«я не знаю, как это возможно, отец, но все, что ты пишешь, как по волшебству находит воплощение в реальности. в столице война везде. вчера был парад. главные улицы-артерии перекрыли, по ним шли солдаты и машины. все молодые парни, чуть старше меня, напуганные так, что у меня самого ком в горле встал. но еще страшнее были те, кто уже бывал в бою. у них глаза холодные, какие только у убийц. я видел одни – черные с красным, волчьи. взгляд на меня, но сквозь, как пуля. мне не верилось, что это – люди. следом шли их ручные чугунные чудища, которым нужно проглотить дюжину человек чтобы ожить. я бежал, мне не хотелось смотреть.»

время будто застыло, солнце прекратило свой бег по небосводу и остановилось в цветном калейдоскопе витража. то было приятное ощущение, наконец-то потеряться, не считать больше минуты и секунды, не спешить никуда. тоже застыть. артемий рвал руку из хватки каждый раз, когда сам же предлагал ее пожать, и благодаря отцу понял, что бежать не нужно. все что требовалось от него – это перестать барахтаться и отдаться на волю течения, тогда оно понесет туда, куда нужно. круто поверни влево и пойдешь вправо. перестань сражаться и победишь. все просто.

«новости с фронта передают каждый день в шесть часов по радио. все собираются у приемника и слушают. говорят, что мы побеждаем, но я не знаю, что и чувствовать: радость или горечь? я никогда не видел войны, никогда не слышал о ней. а здесь она на каждом углу, ее зачем-то несут в дома и на улицы. они все же люди. зачем воевать?»


исидор на все вопросы своего сына знал ответы, даже на те, которые артемий не произносил вслух. молодой бурах не хотел, чтобы отец отвечал на этот. он неизбежно разочаруется в людях, но пусть это будет позже, хоть еще немного позже. вместо агитационных плакатов на каждом углу ему виделись театральные афиши. вместо ледяного пламени в черных с алым глазах – улыбка.

самообман. самозащита. ведь такой смерти артемий еще не видел – жестокой, механической, кровавой. он рос рядом с совсем другим ее проявлением – естественным и чистым. отец учил, что энергия дается лишь на время и однажды придется ее вернуть, когда он впервые с ней столкнулся и со слезами на глазах хоронил в заполненной желтыми полевыми цветами ямке мертвую птичку. но разве люди имели право отмерять и резать жизни других?


«рисую сейчас. впервые после приезда, признаюсь честно. жизнь здесь – это водоворот событий, самые яркие ты найдешь в конверте вместе с этим письмом.»


понемногу на листе бумаги вырисовывались очертания внутренностей собора. два ряда скамей, скромный алтарь со свечами и белыми погребальными лилиями, гигантские витражи, высоченные нефы с ликами святых в сердцах, и одинокая фигура на одной из скамей – маленькая и ничтожная по сравнению со своим окружением. ничего подобного артемий раньше не рисовал, ему лучше давались люди, нежели здания, но на деле пейзажи он любил больше.

«для меня нет большей радости, чем твое одобрение, отец. теперь я понимаю.»


повторяя слова родителя про себя, артемий берет в руки скальпель. инструмент ложится в руку как влитой. закрывает глаза, кладет руку в перчатке на холодный труп, слышит изумленные вздохи одногруппников, делает разрез от яремной вырезки до паха, по линиям. видеть их не нужно, лишь чувствовать. ему чуть ли не аплодируют и, естественно, ставят высший балл.

«надеюсь, что это письмо найдет тебя до наступления весны.
скучаю.
артемий.»


зимой из-за метелей поезда не ходят, провиант возят на лошадях. артемий со всех ног бежит в отделение, едва закончив последний рисунок собора и запечатав в конверт вместе с ним еще несколько карандашных набросков человеческой головы в разрезе и родной степи, окружившей рослого широкоплечего человека с седой головой и полным мешком трав на спине, стоящего лицом к солнцу, спиной смотрящему на рисунок – лица его видно не было, но черты исидора угадывались безошибочно.
[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

+1

6

Theodor Bastard - Vetvi

Мать говорила ему – так давно, что казалось, будто это было в прошлой жизни – что красота и гармония мира, даже погружённая во тьму, таковой и останется, вне зависимости, мог ли Исидор их видеть или нет. Она говорила, что глаза обманчивы, что слепота зрительная способна поселить слепоту и в сердце.
[indent] И потому она учила сына тому, чему когда-то научил её навсегда ушедший муж – видеть сознанием, осязать, вдыхать многообразие запахов, что щедро предлагает степь. Она могла удивительным образом видеть красоту и величие даже там, где, казалось, их не могло быть. Она всегда знала, за какой именно кочкой спрятался Исидор, оттого с ней вечно было ужасно скучно играть в прятки.
[indent] – ...прятаться – значит стоять на месте...
[indent] Она улыбалась ему, а потом, поднимая свои каре-золотистые глаза, смотрела в необозримую даль, точно видела там нечто такое, что способна была увидеть только она. За слоистым туманом будто всегда кто-то стоял и улыбался ей в ответ, даря великую силу не просто жить, а ещё и любить эту жизнь во всех её проявлениях.
[indent] Пока Артемий был рядом, эти игры с балансом мира, с невидимыми нитями неразрывного кровного родства, за которые Исидор дёргал, извлекая благозвучные трели, казались до смешного простыми. Жить было легко, а вдыхать терпкость утреннего сквозняка, возвещающего об окончании лета – в радость. Серовато-розовый рассвет постепенно сменялся золотом и алыми лучами – Исидор мог потерять счёт времени, вглядываясь в это совершенство нетронутого мира, пока сидел на краю кровати сына, положив ладонь ему на мерно вздымающуюся грудь. Там скрещивались линии, под пальцами, закрепляясь на границе кожи неповторимой, уникальной вибрацией того, что монотеисты называли душой.
[indent] Мать была уверена – так она могла общаться с отцом Исидора, что в один день исчез, оставив на плече сына крохотную метку алых чернил в виде двух неровных галочек, сцепившихся вместе.
[indent] Перед тем, как Исидор отправил сына так далеко от себя, в сознании его поселилась тщедушная мысль поступить также – не ради Артемия, ради себя. Убедить, что так надо – сын бы доверчиво подставил грудь под иглу и тушь. Но позже отказался от этой идеи – не нужны ему никакие знаки, никакой суррогат защиты и внимания – сына он любил всей душой и любовь эта пускай и служит ему этой незаметной, но крепкой связью с чужим сердцем.

«Артемий!
Здешнее солнце уже давно скрылось за снегами – дети счастливы, земля благостно спит...»

[indent] Обмен новостями о погоде становится ритуалом – письмо шло к нему ужасно долго и белые густые шапки уже уверенно укрыли собой тяжело прогнувшиеся сухие побеги трав. Нервная дрожь, которой не было отродясь, поселилась в его руках – иголками да в сердце так колол липкий страх и вёрткая тревога, которую ни сжечь, ни удушить.
[indent] Даже когда Исидор писал ответ, его пальцы еле ощутимо подрагивали – в груди будто что-то оборвалось и разлилось огненным облаком, когда мясник принёс ему плотный конверт.

«...всё, что ни происходит – всё дозволенной землёй. Не нам разбираться в мотивах её поступков, да и нет в этом никакого толку – мы можем только что верные псы, зализывать раны на её вспаханном теле и на телах её бедных детей...»
[indent] Исидор не должен был знать, что такое война – но он, отчего-то, знал. В ушах перед пробуждением, после поверхностного беспокойного сна, звучало хрипловатое пение на древнем языке – помеси степного наречия с чем-то ещё. Он не мог разобрать отдельных слов, но слышал саму суть, поскольку понимал не ушами, а сознанием и духом – песнь была о войне, о ратных битвах, о счастье погибнуть в бою и возродиться после, в этой же жизни или в следующей.

«...я никогда не рассказывал тебе о твоём деде, поскольку и сам почти ничего о нём не помню. Последние несколько ночей он мне снится – неясный образ чего-то, что я должен был безвозвратно утратить, но что всё равно всегда будет со мной. Его слова таят в себе ответы на многие твои вопросы – я и сам удивился этим его пророческим словам... Иногда я даже думаю, что они были взаправду...»
[indent] Костёр плевался в воздух, а ему было всего-ничего, не больше семи лет. Небо было тёмным и чистым, земля также спала, не отвлекая взгляда от созерцания звёзд и бело-зелёных знамён отправившихся на охоту богов. Гром бубна вздымал искры высоко вверх, словно восславляя торжество неотвратимого фатума – о том и пел загадочный голос с особой сипотой, которую Исидор в своей жизни не слышал больше никогда.

«...он пел. Пел о том, что война – жестокое, но лекарство, освобождающее землю для новых, великих свершений. Что после смерти непременно настанет жизнь, что мировой змей укусит себя за хвост и всё повторится снова. Он пел, что в этом и есть суть жизни – борьба и неустанный рост, преодоление и готовность встретить смерть в любом её проявлении не с ужасом, а словно старого-доброго друга. Смерть всегда будет подстёгивать жизнь, а жизнь всегда будет неминуемо одерживать над ней верх, совершенствуясь в своём превосходстве. Об этом он мне и пел колыбельные...»
[indent] Ладонь свело от писанины – Исидор не ожидал от себя такого откровения, словно беседовал не просто с сыном, а с товарищем, что знал уж точно не меньше его. Выписывая эти строки, он словно ожидал от Артемия чего-то... Неужто одобрения, совета? Ответов на вопросы, на которые ему, Исиодру, в своё время не смог дать никто?
[indent] Одиночество и обездоленность особо сильно сковывало в эту ночь. Отчего-то Исидор предпочитал писать все свои письма ночью – когда солнце скрывало посторонние взгляды, буравящие спину, ожидающие от него чего-то. Симон зачастил к нему со своими визитами, хотя к себе в Горны не звал – они много беседовали о чём-то, чего Исидор даже не может впоследствии припомнить, выходили гулять в степь и подолгу молчали в угрюмой компании друг друга. Это немного успокаивало, но и отвлекало в той же степени от сосредоточенности на своих эмоциях, что наглухо заколачиваются, любовно прячутся от чужих глаз.
[indent] Мир пылал вокруг его мальчика, Артемию была нужна искренняя поддержка и то, чего Исидор сыну изрядно не додал – мудрых слов.
[indent] Исидор грузно откидывается на спинку стула и берёт бумаги с зарисовками в руки. Улыбается им, ведёт подушечками пальцев по линиям, чутко повторяющим контуры устремлённого вверх камня. Архитектура, тянущаяся к своей священной приближенности, ввысь, к холодному, но ослепительно сияющему небу. Удивительна была логика столичных людей и сейчас, по-доброму усмехаясь себе в бороду, Исидор как никогда уверен в том, что не зря дал Артемию познать иную сторону жизни и новую грань человеческого мечтательного сердца.
[indent] Он надеялся, что эта искра мечты и вдохновения навсегда поселится в сердце у сына. Кто знает, может, найдётся ему там опора и поддержка в этом непростом деле – познании себя и своего мира.
[indent] А Исидор продолжает писать.

«...мать говорила мне, что самые тяжёлые битвы ведутся внутри твоего разума. Победив себя вчерашнего, ты становишься постепенно тем, кем ты являешься в эту секунду. Я надеюсь, что твоя война ознаменована чередой побед – глубина твоего сердца, я это точно знаю, таит в себе много сил для войны всякого толка...»
[indent] Он пролистает ещё несколько зарисовок, довольно кивая головой и чувствуя, как сильно сводит скулы. Строгость линий сменяется витиеватостью, индивидуально выстроенной системой сосудов и жил. Артемий всё также оставался собой, чувствуя не только дыхание нового мира, облаченного в материю и формулу, но по-прежнему понимая суть загадочной природы. Он не просто рисовал, подражая текучей реальности, он чувствовал – именно поэтому Исидор так хотел, чтобы сын продолжал упражняться в рисунке.
[indent] Но один лист привлёк наибольшее внимание, и душа Исидора ушла в пятки, менху затаил дыхание. Рисунок походил на странное дежа-вю, которое он скрывал и гнал от себя прочь, и хоть он понимал, что именно Артемий хотел изобразить, но Исидора заставило окаменеть болезненное ощущение – нечто такое он, определённо, видел прежде.
[indent] Там, вдали, пока мать плела ему венок из твири, он однажды разглядел расплывчатый силуэт, почти невидимый, но Исидор мог себе поклясться, что это ему не примерещилось – одетый в мешковатую одежду человек с ободом бубна за спиной махал ему рукой.

«...рисунки восхитительны. Я очень рад, что ты не бросаешь это занятие – сила постороннего творчества никогда не может быть недооценённой. Это тебе поможет понять все грани этого мира.
Я всегда с тобой, Артемий,
твой отец»

[nick]Isidor Burakh[/nick][status]wasteland[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t7rd8.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="http://mirror.rolebb.su/viewtopic.php?id=268"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">мёртвый рассвет да и нам всё покоя нет</div>[/lz]

Отредактировано Peter Stamatin (18 марта, 2019г. 11:49:44)

+1

7

озёра - север
артемий – боец, но не воин. он может поднять кулаки, но не меч. вострая сталь для него неподъемна, словно вросла она в скалу. зато собственное тело и тела других живых существ он знал, пусть и пока только интуитивно. как слепой, на ощупь, он пробирался сквозь хитросплетения линий, осязал их и пытался понять. кто-то спутан в тугой ком, кто-то натянут и ровен, словно тетива или струна. кто-то горяч, кто-то холоден. кто-то слаб и тонок, кто-то силен и прочен. молодой бурах хочет разобраться в этих линиях, а не разрубить их. настоящий воин врага уничтожит, боец – победит и уйдет. воин возьмет тысячу жизней, а боец всего одну. но беда в том, что победа бойца единична и мала, а воина – величественна и громадна. но кому-то достаточно синицы в руках. малую победу проще одержать, чем большую. и зачастую гораздо меньшая вещь оказывается намного значимее.

«я не хочу воевать, отец. не пойми меня неправильно, я не буду избегать битвы. коли надо будет – сражусь. но вести войну не стану. я не видел ее и не слышал песен деда, и я не жалею об этом. если дед пел о славе, то здесь, в столице, я вижу только горе и опустошение. пустые дома или пустые глаза. лишь немногим удается та метаморфоза, о которой ты говоришь. я бы хотел, чтобы место в этом мире нашлось всем, даже тем, кто слаб. мне хватит сил на этот бой, а то, что останется – я отдал бы другим, у кого сил нет, пусть и сердца их будут закрыты, а глаза – черны.»

отец знал о чем говорит. и это неизбежно пугало. неужели речи дедушки настолько живо описывали душераздирающие картины войны, что и сердце исидора, никогда не видевшего ее, забылось в такт с боевым барабаном? народ степей на горьком опыте своем познал всю горечь войны. раньше у народа было больше земель, больше людей, но он не ценил того, что имел – напитал суок горячей степной кровью. сгинули крюки, сгинули мангызы и бешичи. все в пасти пожирательницы теперь, а бурахи – на краю.


«война мне чужда.»


артемий наивен настолько, насколько ему позволял его возраст и воспитание. но он еще и упрям. упрям настолько, что вряд ли когда-нибудь отпустит свою наивность и мечту. как бы он не старался не отвергать пути отца, честностью своей он жертвовать был не готов. разве дети должны следовать той дорогой, что изберут для них их родители? когда-то артемий бы не раздумывая ответил на этот вопрос, а сейчас уже нет. пойти по стопам своего отца, служителя, менху – великая честь. но для артемия исидор был в первую очередь отцом, а потом уже вождем уклада. он чувствовал, что бодхо уготовала для него иную судьбу. и исидор наверняка разделял эти мысли.

«но я больше не боюсь, отец. я знаю, великая мать всем дает шанс, даже тем, кто не рожден в ее лоне, даже там, где ее нет. жизнь, которая здесь есть, в конце концов, тоже жизнь. и кто знает, сколько еще ее проявлений, разных, непохожих, совершенно отличных от степного и городского, существует в мире? хотел бы я знать!»


не хотелось в этих редких письмах говорить о кончине и борьбе. не хотелось вспоминать о глазах, чернее сырой земли. такие были у старика каина – кроваво-черное ничто, но они не в землю смотрят, а собой являют отражение небес, когда затянет их угольная мгла войны и росчерки огня и крови. нет, не суок над этим человеком властна, а он над ней всесилен!

«что меня тревожит, так это мои сны, а вернее их отсутствие, побег, иначе и не назовешь. бывает, засыпаю прям средь бела дня, за столом, а как очнусь – предо мной рисунок, и по подбородку на бумагу – кровь. что значат эти пустые видения, отец? я ведь не могу знать никак того, что будет. только то, что есть и было.»

мясники по линиям бычьим видят. хозяйки по ночным сновидениям. но ведь артемий не их породы. он надеется лишь, что родитель сможет ему разъяснить, по каким мирам путешествует и почему покидает его тэхе. в конверте уже сидит бумага с отпечатками карандашей и крови. на ней: четыре пары глаз друг на против друга.

что слева сверху – цельное серебро и горячая кровь, ледяной кометы хвост, буря снега. что под ними – ядовитые клыки, жар огня, и смерть, и жизнь, пожар в степи и метеоритный дождь.

справа и наверху – лазурь и небо, передернутое дымкой, облака и солнца золотого свет, мечты и грезы. справа и внизу – закатный горизонт, тоже золото и небосвод, но с землей и зелени изумрудной морем.


«учеба не оставляет мне много времени на раздумья, да и нет у меня какого опыта в толковании таких вещей, но точно знаю – это не просто так.»

артемий знал те взгляды, что он изобразил не то в горячке, не то в обмороке. россыпь пурпура слева пугала, заставляла стиснуть зубы и сдвинуть брови к переносице. золото справа грело так знакомо, что казалось – закрой глаза и очутишься там, куда направили свой взор эти очи. это симон его пугал. это отец держал на руках, успокаивая.

страшный колдун, с волосами цвета упавшей звезды. он всегда смотрел добро и спокойно, улыбался искреннее, но что-то в нем было не так, как надо. артемий это всегда чувствовал, а сейчас и не знал, чей взгляд страшнее и неправильнее – каина или тот, в котором тлеет пламя.

«мне очень тебя не хватает.
артемий.»


в столице холодно и душно. младший бурах кутается в свой безразмерный свитер и доедает большой казенной ложкой остывший прозрачный суп. он всегда терялся во времени, когда писал, согнувшись над столом, белым подранным пером, ответ отцу, на горхон. потому так происходило, что мыслями он взаправду переносился в отчий дом. представлял, как сидит у распахнутого настежь окна. на дворе стоит август, но он уже собрал свои скромные пожитки и готов был освободить место для сентября. твирь в цвету. через неделю будет еще и савьюр. отец все чаще уходит в степь и все чаще берет артемия с собой. то, что раньше было нельзя становится можно. и нужно.

артемий припадает к сырой земле, как показывает ему отец, и замирает, прислушивается. сначала ему мешают надрывистые трели кузнечиков, затаившихся в бурой траве неподалеку, потом ветер, бьющий по ушам, но в итоге у него получается услышать, выключив все посторонние звуки. кровь, курсирующая по венам, и слабые толчки огромной мышцы.

- слышу!

он вскакивает с места, глазами нараспашку, но вместо пряной степи – смог и черный дым столицы. вместо сердца живого – механическое. вместо птиц – картонные исполины в небе. вместо дома – чужая пустая комната. когда в комнате было что-то живое, хоть человек, она казалась не такой пустой, но сейчас артемию кажется, что его присутствие совсем ничего не меняет. он пуст, прозрачен. его же тэхе от него бежит.

почтовый ящик жадно проглатывает его письмо. вот и все. остается только ждать, но в столице ожидание артемию стало даваться невыносимо трудно. он надеялся, что это письмо дойдет быстрее всех, а в результате будет идти дольше всех. видения о доме все тоньше – они теряют тепло с каждым разом. линии на бумаге все ломаннее и отрывистее, жирнее и резче. после вскрытий – ничего не вспомнить. после обмороков – не разобрать. первые экзамены маячили на горизонте, а разум артемия был совершенно в ином месте. больше всего он ждал поддержки и ясности, которые должно было принести с собой ответное письмо.
[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

+1

8

Tuomas Rounakari – Husky-Sledge Song
Письмо от сына в этот раз шло так долго, что Исидору уже казалось, что неизвестные боги городов его не то наказывают, не то пытаются отнять у него того, кто так люб его сердцу. За собой он заметил странную закономерность – сначала он боялся получить ответ, но после, когда страх с ходом дней и недель перегнивал и вырождался из родительской тоски, то нутро тяготилось неподъёмным грузом ожидания и тревоги. Тревога всегда бродила где-то неподалёку. Стоило ненадолго забыться в работе, которой с приходом сонной весны меньше не становилось, как внезапно под солнечное сплетение иголкой впивалась грусть от вида бегущих мимо суетных детей по своим важным детским делам.
[indent] Люди болели и травмировались – это происходило в Городе-на-Горхоне часто, даже слишком, будто земля, очнувшись от голодного зимнего сна, начинала требовать кормёжки и брала её силой, когда оной не доставалось уговорами. Рук решительно не хватало, что усугубляло состояние некоторых несчастных – немного помогал приезжий чернорабочий с Боен, что получил прозвище «Ноткин» за своё умение играть на инструментах и веселить рабочую касту, да и тот был лишь крестьянином и травником, а не настоящим лекарем. Тогда, под конец одного из самых тяжёлых дней, к нему Исидор пришёл от отчаянья – а когда во двор вышел маленький сын Ноткина, всю сознательную жизнь ковылявший с костылём из-за проблем со ступнёй, то от головы мигом отлила вся кровь, оставляя там лишь промозглый холод и запустение.
[indent] Оказывается, уже больше полугода, как Артемий уехал.
[indent] – Твоё гор'ре тебя лишило сил... – сказал тогда Ноткин, лениво растягивая слога, что всегда ужасно смешило зычно тараторящих мясников. Исидор подслеповато щурится, чувствуя, как враз пересохли губы и разболелись глаза.  Молодой, но почти полностью седой мужчина дал ему выпить чаю, не задавая лишних вопросов, позволяя просто посидеть на заднем дворе своего бедного дома да вдоволь наглядеться за горизонт степи под стук деревянных трубочек, звон ржавых колокольчиков на карнизе и тихий скрип струнного музыкального инструмента неизвестного происхождения.
[indent] В этом размеренном благе, кажется, было заключено неизвестное Исидору колдовство – потому как этим же глубоким вечером запыхавшийся от стремительного бега мясник принёс менху письмо от Артемия.
[indent] Но, вопреки ожиданиям, написанное не вызвало в душе Исидора ставшей такой привычной радости, что возникала от созерцания хотя бы даже почерка сына. Менху помрачнел и ссутулился, тяжесть очередной волны беспокойных дум вновь завладела его разумом и, кажется, впервые Исидор не сел отвечать Артемию немедленно, едва ли не параллельно с прочтением его откровенного, но такого жуткого письма. Его хватило лишь на первые две отнюдь не обнадёживающие строчки:

«...сын,
Я боюсь за тебя...»

[indent] Всю ночь его колотил озноб, простыня мерзко липла к спине, точно норовила присохнуть и содрать кожу. Едва ему удавалось забыться, как перед глазами представали зловещие образы и капли крови, уродливыми кляксами размазанные по бумаге, столу, полу. Кровь была везде, она утекала из грудного разреза по животу вниз, в отходное отверстие на блестящем столе для вскрытий, и текла всё ниже и ниже, и ниже, в самые недра земли, вскармливая нечто зловещее и необъятное настолько, что было страшно даже просто дать этому имя.
[indent] Оно звало его, дрожащий, точно жадное летнее пожарище, голос всё повторял его имя, и иногда – имя Артемия. А когда Исидор проснулся, то белая наволочка была напитана кровью, что лилась тонкими ручейками из носа и ушей. Он хотел сорваться и в панике броситься к Симону – тому, кто страха не ведает, поскольку ему не снятся образы такие чудовищные в своей роковой неотвратимости, что не хотелось больше никогда засыпать вовсе. А потом он услышал тихий, еле доносящийся до границы слуха мелодичный струнный скрип – и пошёл к косноязычному музыканту без племени и звания.
[indent] Исидор всегда чувствовал непреодолимую дистанцию между ним и Симоном, которая, главным образом, была выстроена самим колдуном. Высокомерие и устремлённость, чувство божественного гения, сосредоточенного в его руках – всё это в Симоне было, кроме, пожалуй, искреннего понимания потёмок души, что была больше привязана к земле и корням, чем к колкому, рассеивающемуся с первыми лучами солнца свету безразличных звёзд. Симон бы его не успокоил и не дал бы ответов на вопросы, Исидор это знал, и отчаяние толкнуло его пойти навстречу тому, кто тоже знает нелёгкую сущность отцовства.
[indent] – Тоскует... – коротко отвечает Ноткин, разжигая первый за день огонь в очаге и выливая туда мелкую чашку утреннего чая – ритуал, очевидно, подсмотренный у одонгхе.
[indent] – И он по дому, и дом – по нему, оттого он зовёт его, пугает ужасами всякими, – добавляет он, а после, поставив перед гостем плошку с горячей кашей, ушёл будить сына.
[indent] Когда мальчик, скрипя зубами от явного дискомфорта в ноге, выходит из своего маленького закутка – без пресловутого неуместного костыля, чуть поддерживаемый отцом за руку – Исидору вдруг явилось удивительное в своей простоте понимание, что он должен ответить Артемию.
[indent] Исидор срывается с места, не попрощавшись, дома сминает в ком уже начатое вчера письмо, и принимается писать заново, чувствуя, наконец, что знает, чем помочь.

«Артемий,
Защищать то, что любишь, и воевать – не одно и то же...»

[indent] Радостная улыбка озаряет лицо Исидора, и он хлопает себя по лбу, думая, какой же он старый, а всё такой же, как и в юности, дурак.

«...твои терзания естественны, новый мир старается подмять тебя под себя, наставить на тот путь, по которому принято идти там, но пойми, что твоя дорога, твоя земля, даже замурованные под бетоном, так и останутся твоими и никто их у тебя не отнимет...»
[indent] Сердце колотится, в голове пульсирует от неожиданного бега, но Исидор счастливо улыбается, как никогда остро чувствуя присутствие сына рядом. Его мальчик растёт и меняется, он ищет своё место, также как Исидор всегда искал своё – и до сих пор как будто не был до конца уверен, что нашёл его. Разлука с сыном вдруг из боли обернулась удивительным откровением.

«...всегда будут те, кто будет творить войны, и всегда будут те, кто будет творить мир, и среди этого многообразия ролей и взглядов мы – те, кто лечит раны, но не только на теле, но и на душе. Скажи, ты ведь тоже чувствуешь линии так, как я тебе рассказывал? Те, что пронизывают не только тело, но и всё сущее, и то, что кажется мёртвым, на самом деле – живое...»
[indent] Исидор на мгновение закрывает глаза и видит очнувшееся ото сна бескрайнее поле – колкие шпильки твириновых побегов здесь разбавляются мелкими вкраплениями сиренево-голубых, золотистых, белых полевых цветов, размером со спичечную головку. Немного впереди стоит Артемий, грудь его мерно поднимается, лёгкие впитывают дурманящие запахи. Сын приникает ухом к земле, к пульсирующей жизнью вене, которую способен увидеть только он, и вдруг произносит:
[indent] –... слышу!

«...однажды ты научишься слышать всё, ведь уже сейчас ты видишь свет там, где прочие видят только кромешную тьму и боль. Ты прав, что ты не из породы Каиных, но ты и не такой как я, Артемий, ты сильнее и мужественнее, и я хочу, чтобы ты знал, что здесь тебя всегда будут ждать...»
[indent] Капля крови стекает к острому кончику носа и Исидор замечает это только тогда, когда она срывается вниз, на вязь размашисто написанных строк.

«...сны – это ещё один способ земли поговорить с тобой, связать тебя с тем, по чему ты так тоскуешь или даже столкнуть тебя с твоими страхами. Она всегда испытывает, проверяет на прочность, ведь мне и по сей день на грани сна и яви мерещатся образы, которым я не могу найти объяснения. Смешно, нередко ведь они лежат на поверхности...»
[indent] Исидор думает, что должен приехать в Столицу. Во что бы то ни стало, может, не сегодня, не завтра, и не в этом даже году – Город-на-Горхоне так просто не оставишь без присмотра единственного лекаря – но он обязан увидеть сына. Иначе нельзя.

«...мы обязательно встретимся снова, Артемий, и обсудим всё, что тебя тревожит.
Я обещаю тебе,
твой отец».

[indent] Отправив письмо, Исидор снова направляется к Ноткину, где он, задумчиво водя длинным, точно сабля, смычком по дрожащим струнам, внимательно его слушал. Потом затих, воздух вокруг дрожал – его маленький сын возился на заднем дворе, строя из посеревшего снега странной формы фигуры с улыбающимися масками лиц.
[indent] – Учеников бы тебе... Стах вон, тот что Р'рубин, способный парень, и дети-беспризорники... Будет кому без тебя Город и Степь сторожить, – Ноткин мягко улыбается Исидору, давит добрую усмешку, и тот думает, что это был бы наилучший выход.
[indent] Пускай эти люди, что могли стать ему потенциальными преемниками, никогда не допрыгнут до уровня Артемия, в чьих жилах течёт воистину уникальная кровь, но обучить пониманию примитивного языка земли и врачевания – можно. Если пришлый северянин смог уяснить что-то, исподтишка подглядывая за одонгхе и мясниками, то и донести знания желающим не будет неподъёмной задачей.
[nick]Isidor Burakh[/nick][status]wasteland[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t7rd8.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="http://mirror.rolebb.su/viewtopic.php?id=268"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">мёртвый рассвет да и нам всё покоя нет</div>[/lz]

Отредактировано Peter Stamatin (5 апреля, 2019г. 19:09:24)

+1

9

внизу палеолит, он дышит льдом,
грядущее — в отростке локтевом.

все эти долгие месяцы артемия снедает одиночество. столица продолжает его давить своими свинцовыми неподъемными небесами и душить выхлопами заводов и фабрик. пока он держится на одной своей воле, но в месте, где всякую свободу пресекают и гонят – это кажется непосильным трудом. некоторые столичные, те, кому этот город не смог обломать клыки и когти, продираются. они безжалостно рвут на части обыденность, светом своим пробиваясь сквозь заплывшую жиром и смогом завесу. таких в столице ничтожно мало и, к сожалению, артемий к ним не относился. ему казалось, что он из тех, кто выдержит любой удар, любой вес удержит на своих плечах и не сломается. ведь он из рода менху, пусть и оторванный от родной земли, он все еще сын исидора бураха, наследующий тайны линий и все обязательства своего отца перед землей, коли таковые останутся. но вера его неизбежно претерпела кризис.
если первые дни он поистине был очарован мрачной ядовитой красотой столицей, потом напуган ее воинственными лозунгами и кровью, стекающей в стоки прямо с лакированных сапог солдат, то сейчас он чувствовал себя диким зверем в клетке, который даже и не понимает, что это такое «клетка», а осознает только собственную несвободу и беспомощность перед тем, кто его пленил. то, что раньше казалось забавным и глупым, крошечным и незначительным, вдруг выросло в холодную непреодолимую стену между ним и столичным миром. артемий не вписывался. не вписывается и все тут. ни внешностью, слишком громоздкой и грубой, ни образом мысли, слишком странным и непривычным для столичных умов.

так думал он сам, по крайней мере. реальность же была такова, что на самом деле, свободы у него было гораздо больше, чем он себе представлял. он попросту не знал, как ею распорядиться. а все потому, что понимание свободы у него разнилось с самой сущностью свободы столичной. кто-то приезжал сюда и обретал, казалось, навсегда утерянные крылья. а кто-то, как он сам, терялся, забывался в угол от страха и невозможности принять то, что предлагал ему совершенно чужой мир.

артемий все больше отчуждался, несмотря на то что система не пыталась изрыгнуть его обратно, а в равной степени готова была как принять, так и отторгнуть – выбор был за ним. все что от него требовалось – отпустить, перестать грести против течения, и он почти готов был это сделать, но опасался, что эта река разобьет его о камни, утопит в бурных порогах.

экзамены дались ему тяжело, хотя на занятиях он не зевал, не, уж тем более, прогуливал, так как на этот тяжелой период занятия были единственным его поводом покинуть общежитие. результаты у него были не самые лучшие, но и не худшие, в основном за счёт того, что он, опять же, не пропускал и в целом учился прилежно. некоторые профессора поистине удивлялись такой перемене – за месяц-два один из лучших студентов превратился в худшего, спрашивали, не болен ли он, на что артемий отвечал, что кажется все-таки болен. мыслями он был в ином месте, дома – только воспоминания и сдерживали лихорадку и боль такую, как будто в столице цвела иная порода трав, железных и резиновых суррогатов, что сжигала изнутри тех, кто привык дышать степным дурманом.

ему казалось, что прошло не полгода с тех пор, как он покинул город-на-горхоне, а несколько долгих лет миновало с того момента, как отец в последний раз взял его с собой в степь, собирать урожай кровавой твири. с малых лет исидор учил своего сына высматривать в буром мареве степи побеги ценных трав, отличать их от простых, слушать землю, да и просто – жизни. детство теперь казалось такой беззаботной и счастливой порой. больше всего артемию хотелось вернуться – сидеть на пушистом покрывале среди трав, насекомых, запахов и звуков, наблюдая за тем, как из-за горизонта поднимается гигантское рыжее солнце. сейчас он чувствовал себя совсем как та куколка, которую он когда-то нашел среди зеленоватых побегов молодого савьюра – слабым и беззащитным в мире, где каждый не прочь полакомится его мясом. отец тогда объяснил ему, что каждая метаморфоза болезненна и продолжительна. за ночь гусеница не отрастит себе цветастые крылья и не взлетит – на это нужно время, на это нужна великая сила. у куколки нет выбора. она или превращается, или умирает. так же и перед артемием не стояло никакого выбора – только суровая реальность. он должен вытерпеть все, вынести все тревожные дневные видения, всю боль его родной, потерявшей его, земли.

зима медленно уходит и забирает с собой снега и бури, спячку и страшные дневные сны. весна приходит, держа в своей изящной, обвитой цветами абрикоса, руке долгожданное письмо. артемий рисует в университетском парке и больше не теряет сознание, не льет кровь на бумагу. на душе становится заметно легче, хоть он еще не читал письма. розовые почки, белые цветы на черных извилистых ветвях, и мрачная громада университета с шипастыми башнями и темными окнами. тяжелые испытания, поросшие безмятежностью. слова отца успокаивают его уставшую душу, дают временную передышку, чтобы набраться сил перед еще одним рывком. письмо исидора так же отмечено кровью, как будто в подтверждение всему написанному. у артемия колит сердце, когда он проводит пальцем по засохшему бурому пятнышку, но в противовес тревожной отметине на теле бумаги, от письма веет только знакомым теплом и неизменной поддержкой. артемий немедля начинает писать ответ, положив лист бумаги на портфель, а его – на колени.

«отец, не представляешь, как я рад был приходу весны и твоему ответу!
в столице очень резко потеплело, а зимой были экзамены – я все сдал, не волнуйся. мне все еще мерещатся время от времени странные вещи, но теперь загадка их смысла стала понемногу открываться мне. порой мне кажется, что я дома, но там мне почему-то плохо, тяжело, идти не могу – к земле пригибает. а иногда я нахожу себя где-то совсем далеко, еще дальше, чем сейчас, и там привольно и просто. я чувствую, отец, но это ощущение то и дело ускользает от меня, будто я пытаюсь в ладонях удержать целый океан.
больше всего я беспокоюсь не за себя, а за тебя. если бы я мог, то сейчас же бы купил билет на поезд, но я понимаю, что если вернусь, то никто не поеду обратно в столицу, а значит и страдания наши будут напрасны. я хочу дойти до конца.»

артемий внезапно вспоминает о своих нерадивых соседях по комнате, которые, как оказалось, тоже уехать домой даже на каникулах не могли. открылось на зимних то, что все они втроем прибыли из дальних уголков страны. поэтому праздники они провели вместе, одни, на заснеженных ночных улицах, замерзшие, с покрасневшими от холодных ветров лицами, но зато счастливые, потому что почувствовали наконец рядом плечо, на которое можно было опереться. так и встретили новый год гуляка, тихоня и хмурый бурах, делясь воспоминаниями о том, как наступление нового года праздновали в родных краях. у тихони принято было выходить на улицы с музыкальными инструментами и песнями, бить в какое-то местное подобие барабана и танцевать на главное площади. а у гуляки, наоборот, сначала все сидели по домам, а уже в ночь ходили к соседям и обменивались праздничными кушаньями и подарками. артемий же рассказывал, что они праздновали аж два раза. один раз всем городом, а потом уже праздновал уклад, по-своему. жертвовали самого хорошего бычка, а потом всю ночь жгли костры и пели песни земле, чтобы она поскорее просыпалась.

«тут мало понимающих людей, но есть и те, кто скучает по дому и родным точно также, как и я – им гораздо проще открыться и мне тоже. они – хорошие товарищи, и в трудную минуту мы друг друга поддерживаем. я надеюсь, что ты окружен такими же людьми, отец. и кстати о них, мне кажется, ты узнаешь, кто на портрете. он получился так же, как и прошлый рисунок, но иначе. я пытался зарисовать черепную кость, а потом она будто сама по себе обросла мышцами и кожей.»


сам артемий плохо помнил лицо чужака с ломанным языком, а уж тем более его совсем маленького сына, но набросок вышел таким, будто они сидели прямо перед ним. а вот симон являлся ему лишь в кошмарах, но не как источник страха, а как его убийца. свои холодным ослепляющим светом колдун рвал на части тьму, подползающую все ближе и ближе к сердцу артемия, а потом уходил, улыбнувшись.

«ты ведь не праздновал в одиночестве?
артемий.»

[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

Отредактировано Daud (12 апреля, 2019г. 13:06:34)

+1

10

Eivør - Í Tokuni
Мысль о сыне заставляет прислушаться к совету Ноткина – тот упорно не желал называть своё настоящее имя – и отнестись к затее с учениками серьёзнее. К кому-то Исидор присматривался сам, кого-то приметил благодаря советам чернорабочего – юный Стах был именно его находкой, а не Исидора. Потребовалось немало дней наблюдений исподтишка и часов общения, чтобы среди вороха порывистых надломленных эмоций менху смог вычленить ту самую «способность», о которой ему говорил прозорливый музыкант. Впоследствии Исидор потом решит, что обучать станет всех желающих, неспособные отстанут от него потом сами собой, не в силах постичь тонкую науку полевого врачевания и народной медицины – в свободное от работы время за стайкой недорослей и Исидором, что возвышался над ними всеми плотной глыбой, таскался со своим хромым сыном Ноткин.
[indent] В его трудовых буднях часы летели быстро – но в вечерних ожиданиях известий от Артемия, наоборот, минуты растягивались нитями густой крови, льющейся из разрезов на бычьих шеях на Бойнях. Уставшее тело было рабом воспалённого разума, Исидора окутала воистину мальчишеская нетерпеливость, которой к сыну он бы никогда не позволил – маячившая на горизонте перспектива ненадолго покинуть Город-на-Горхоне ради долгожданной встречи деребила нервы и тяжело ухающее сердце. Но Исидор, помимо этого, прекрасно понимал, что тревоги его ребёнка были направлены не только к родителю – певучий голос Ноткина повторял в сознании достаточно жуткую констатацию факта – сама Земля жаждала вернуть себе своё дитя.
[indent] Такое испытание, что менху подготовил наследнику, было сродни жестокому эксперименту по выдержке, проверке на прочность тела и духа. Он вырвал удивительное, редкое растение и отправил его прочь, пересадил из перегноя в просветы брусчатки и оставил в одиночестве бороться за выживание.
[indent] Оттого-то так тряслись руки в спешке, набрасывавшие в дневнике приблизительный план-программу обучения юношей, которым надлежало блюсти порядок в отсутствие Исидора. Старик хотел полить свой драгоценный цветок, утоптать сверху подсохшие корешки влажной, жирноватой землёй, в которой копошились трудолюбивые дождевые червяки. Он поглядывал в окно, вслушивался в бой и шум со стороны Складов и железной дороги – не подъехал ли грузным угольным валуном товарный поезд?
[indent] В Городе снег постепенно растворился, стёк в Горхон, в степи же до сих пор там да сям лежали себе неподвижными слизняками-альбиносами снежные шапки. Впрочем, это не мешало Исидору проводить занятия – наказывал одеваться потеплее, брать с собой всё необходимое и отправляться за ним, в сердце пока ещё дремлющего в непобедимой лености своей божества.
[indent] Поначалу казалось, что учитель из него никудышный – пока Артемий схватывал каждое его указание и продолжал за ним неоконченные предложения, неуклюжие мальчишки лишь топтали впавшие в спячку стебли твири, рискуя накликать на себя метафорический гнев не только степи, но и отнюдь не иллюзорные выговоры менху. Достаточно скоро появилась мысль всё бросить, вернуть на круги своя – сознание Исидора, к его великому сожалению, закостенело, привыкшее жить в определённом русле и изнуряющем, но ставшем обыденностью ритме.
[indent] Рубин – импульсивный, Бодэ – туговат, Нурх и Ободн – два сапога пара, великовозрастные дети мясников, для которых обучение у старика-менху – это лишь весёлое приключение. Прежняя вдохновлённость достаточно быстро сменилась гнетущим отчаянием – масла в огонь подливало вновь где-то блуждавшее письмо от Артемия. Дошло ли вообще до него послание, отправленное отцом, или оно сгорело где-то  в топке локомотива по воле нерадивого машиниста? Мысли в голову лезли разные, мешая крепко спать по ночам, расшатывая хлипкое душевное состояние.
[indent] Но однажды, гулко прозвучавший в ночном безмолвии гудок поезда заставил сердце набухнуть и подскочить к горлу. Накинув поверх сорочки полевой плащ, Исидор выбежал в ночь из своего дома, немедленно направившись по срезной дороге сквозь дворы к железнодорожным путям. Не без удивления обнаружил там, среди грузчиков, таскавших деревянные коробы и тюки из мешковины Гришку Филина – его растрёпанная голова ярким сполохом выделялась при свете единственного газового фонаря. Но отбросив в сторону всякие размышления, менху подошёл к работнику поезда, что стоял внутри одного из вагонов и делал в своих отчётных бумагах необходимые пометки, переругиваясь вполголоса с грузчиками.
[indent] Словно даже обрадованный тем, что можно оторваться от бумажной волокиты, работник вынул из-за пазухи бумажный конверт, после чего вручил Исидору, присев на корточки – краем глаза менху отметил внимательный, цепкий взгляд Филина, что с любопытством всматривался в бумажный свёрток. Коротко поблагодарив работника, Бурах, раздражённо зыркнув на молодого кладовщика, поспешил уйти прочь, надеясь, что взгляд этот не предвещал ему и его имущество чего дурного.
[indent] Дома, пока свет чадящей свечи пугливо рассеивал сгущающуюся полуночную тьму, Исидор с тёплым сердцем окунулся в чтение. Он счастливо улыбался, точно дитя, пока перечитывал по новому кругу одни и те же строчки – сердце натужно сжималось от тёплого ощущения защищённости. Нет, не своей, но Артемия. Исидор знал, насколько сын мог быть скрытным, не откровенным, но вовсе не из-за кроющейся внутри агрессии или жажды защитить себя, скорее, из-за привычки быть стойким, выносливым и крепким. Достойным своего отца, в конце концов.
[indent] Столица была местом, куда прибоем сносит самые разные души и судьбы – от энергичных и возвышенных, до надломленных и искалеченных. Зацепившись за эту мысль, он принялся писать ответ.

«...Артемий!
Не мог дождаться твоего ответа – нутром чувствую, что после него, определённо, в степь уже придёт тепло, и она очнётся от своего затянувшегося сна. Иногда она мне кажется непокорной, агрессивной – капризничает из-за чего-то, но сейчас я, кажется, понимаю, из-за чего...»

[indent] Небо было ясным, с него на Исидора глядели причудливые фигуры, что имели свои имена и складывались в линии почти столь же выразительные, сколь были линии человеческого тела. Одно из них, как говорил Ноткин, созвездие Большого Лося, светило ему ярче всего, словно соревнуясь в своём блеске со скромным язычком свечи.

«...я был уверен, что у тебя всё получится. Веришь или нет, но твоё обучение меня волнует в последнюю очередь – без душевного спокойствия едва ли достойно поддастся какая-либо наука.
Я и сам ступил на тропу неуча-студента – набрал учеников, а чувство, что бестолочи не они, а я...»

[indent] Он улыбается себе в бороду, обмакивая кончик пера в чернильницу. Если вечером Исидор был почти непоколебим в своём решении оборвать эту авантюру с занятиями, то теперь, прочитав письмо Артемия и несколько раз пробежавшись взглядом по фразе «я хочу дойти до конца», он понимал, что не мог ударить в грязь лицом. Вспоминает, ради кого это, в первую очередь, делает, и берёт для себя пример с сына – вот уж кому кто угодно мог позавидовать в своей неотступности.

«...не справляюсь здесь один, но, прошу, не беспокойся, я ращу себе подмастерьев, которые смогут содержать этот город в порядке. Понимаю твоё желание остаться в Столице – поэтому планирую сам как-нибудь вырваться к тебе...»
[indent] Вдруг он обрывает своё письмо, обращая внимание на краешек бумаги, высовывающийся из конверта – Исидор так спешил с прочтением послания, что забыл проверить конверт на наличие прочего содержимого. Не без удивления обнаружил там рисунок, но не нового для Артемия окружения или иллюстраций беспокойных снов о доме, а портрет молчаливого Ноткина с его сыном, которому по осени должно стукнуть четыре года.

«...это удивительно, Артемий. Поразительное сходство, ты увидел его во снах или наяву? Впрочем, не важно – это лишь указывает на то, что ты становишься всё чутче к этому миру, ближе к гармонии со всеми его проявлениями. Словом, это хороший знак...»
[indent] Праздник Нового года он, как ни странно, но помнит вполне отчётливо, хоть ничего из ряда вон не происходило. Наверное, оттого и помнит, что в те дни мыслями был далеко от Города-на-Горхоне. Зимой, в эту волшебную, эфемерную пору, материи мира истончались, сам воздух хрустел, кристаллизовался, а где-то высоко в небе звучал отдалённый гром. Симон чертил от звезды к звезде причудливые колдовские знаки, Нина гадала, босиком стоя на обледенелой тропинке, Ноткин рассказывал, что дома небо в эту пору было испещрено зелёно-розовыми знаменами его таинственных богов. Каждый видел своё в ночном новогоднем небе – а Исидор согревался изнутри мыслью о том, что где-то далеко, на эту же луну и эти же звёзды, что складывались на бархатное полотно седовласым колдуном-звездочётом, смотрел его сын.

«...мыслями я всегда с тобою, Артемий,
оттого я никогда не бываю один...»

[indent] На следующий день Исидор отнёс рисунок Ноткну. Тот, вытянув шею, ошарашено смотрел на поверхность желтоватой бумаги, словно не веря своим глазам. Его сын восхищённо захлопал ресницами, радостно восклицая «Это что, правда Артемий нарисовал?», а Ноткин, сев на табурет и вернув листок Исидору, тихо заговорил.
[indent] – Он очень силён, менху. Такие дар’ры богами не р’расточаются – закладывается семя таланта всегда точно, в согласии с замыслом, – на этом слове мужчина поднял указательный и средний палец вверх, указывая на небо. Что-то в этом жесте Исидора насторожило, а потом Ноткин продолжил, – захочет Земля твоего сына себе назад, даже если пр’ротив его воли, вот увидишь, захочет.
[indent] Пока они хмуро чаёвничали, а на печке грелся обед – привычный жест крестьянского гостеприимства – младший Ноткин принёс на небольшом кусочке бумаге нарисованный угольком овал с намёком на глаза, нос и улыбку. Где-то сверху ещё неровными штрихами обозначался намёк на волосы, а в углу – куриной лапкой нацарапанная буква «А».
[indent] По возвращению домой, он, аккуратно заложив рисунок между двумя другими листками, чтобы не смазался, и, приколов небольшую связку савьюра, вложит корявый, но искренний детский подарок в конверт, и чуть дополнит своё послание.
«...это от младшего Ноткина тебе, его очень поразил твой рисунок.
У тебя есть удивительный талант, Артемий – приносить луч света в жизни даже тех, кого ты не видишь.
Скучаю, твой отец,
Исидор Бурах»

[nick]Isidor Burakh[/nick][status]wasteland[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t7rd8.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="http://mirror.rolebb.su/viewtopic.php?id=268"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">мёртвый рассвет да и нам всё покоя нет</div>[/lz]

+1

11

широкие подсохшие листы савьюра, исписанный лист и детский рисунок углем. его родной город, наверное, цвел. степь приоделась в одеяло из бестолковых мелких цветочков, пестривших сиреневым, желтым и белым среди мертвых мокрых колосьев, погибших от холода, и лежавших в своем холодном снежном гробу до первых теплых деньков. снова льется горячая бычья кровь в землю из панцирей боен, ей больше не нужно цедиться скупо через лед, замерзая по пути. могилы вздутые с землей равняются, травой мелкой прорастают, а в сентябре подымится из них долговязая твирь и придут одонги-собиратели, юрты свои у каменных границ города поставят и будут жечь костры. только осенью и в конце лета, пока твирь цветет, этот чудной люд и можно было так близко к городу увидеть. отец рассказывал, что маленький артемий страсть как червей обыкновенных, мяклых боялся. ладошками пухлыми лицо закрывал, прятался от них, так один собиратель и приволок ему откуда-то, а может и сам настругал, бычка деревянного, расписного. с тех пор от одонгов артемий больше не прятался, вспоминал бычка своего, даже если с собой забывал его брать, и как старый червь мычал забавно, будто это игрушка такой звук издавала, и страхи все отступали. бычка артемий дома оставил, не место ему было в столице. ему бы хозяина нового, да в руках детских снова по степи скакать.

«отец! а помнишь бычка моего? с которым я в детстве играл? а отдай-ка его маленькому ноткину, ему нужнее будет, да и грустно мне как-то, что стоит игрушка на полке и пылится без дела.»


не раздумывая ни секунды, младший бурах быстро выцарапывает пером на бумаге эти строки, отложив в сторону скромные гостинцы и прочитанное письмо. ему бы хотелось самолично вручить подарок, ощутить в полной мере это легкое и бесконечное приятное чувство дарения чего-то стоящего, поистине дорогого, пусть и не украшенного бриллиантами и не посыпанного золотом, но дорогого именно душе и сердцу. пусть бычок продолжит свой путь. а когда подрастет сын ноткина, вырастет из игрушек совсем, то кому помладше передаст.

«а у нас тут по весне люди, кажется, с ума посходили. бегают чего-то, суетятся. праздник вот был недавно, занятия даже отменили. вроде конец войны праздновали, но не этой, а прошлой. опять парад закатили, вывели танки, пушки… я об этом не знал ничего, потому и не праздновал со всеми, да и непонятно мне, как так можно конец войны с оружием в руках праздновать.»


артемий снова в парке университетском сидит – тут легче думается и свободнее дышится, хотя горечь выхлопная на корне языка все-таки оседает. народу мало, только изредка проходят мимо компании громкие или парочки шепчущиеся, и ход времени ощущается лишь фантомно, а это именно то, что бураху и было нужно во вновь оживившейся истеричной весенней столице. после короткой паузы в виде зимы он заново отвык от бешеного столичного ритма и невероятно быстрого бега секундной стрелки ее внутренних невидимых часов.

в праздничный день артемий на улицу и носа не казал. заперся в своей комнатушке, задернул шторы, и уткнулся в скучные медицинские трактаты, при том что раньше он этим делом занимался только в ночь перед экзаменами или вовсе к книгам не прикасался. он довольно быстро уснул под унылые, переведенные с северного гавкающего строгого языка, инструкции по разным операциям, и не просыпался до позднего вечера, пока не отгремели салюты.

«а сын у ноткина – молоток! талант! в зеркало смотрюсь и прям одно лицо. я очень рад, что ему понравились мои каракули.»


широко улыбаясь, артемий довольно возюкает пером по бумаге, мельком поглядывая на свой простой, но чрезмерно искренний портрет. и ему на самом деле было несказанно приятно обнаружить его в конверте в качестве благодарности и ответа на те наброски, что отправились на горхон несколько месяцев назад, когда ветра еще были язвительно-холодными и норовили отравить ангиной тех, кто пренебрегал шарфами. к счастью, бурах не был одним из таких людей, но голова у него болела все равно. не от болезнетворных микробов, а от бурления в котле суетной столичной жизни. все, чего он хотел в последнее время – так это чтобы все вокруг него замерло или хотя бы немного замедлилось. в городе-то время очень вяло течет постоянно, лишь иногда рывками дергаясь вперед, а то и вовсе делая несколько шагов назад. там все цвело, а столица так и осталась серой. закрыть бы глаза и услышать, как совсем рядом плещется мутный полноводный горхон! а отец как будто знал, чувствовал утомленность, в море которой тонул его сын, и прислал савьюра – из него можно было сделать чудотворный успокаивающий чай.

«стараюсь почаще о вас всех вспоминать, не хочу совсем утопнуть в этом диком водовороте, в который превратилась моя жизнь. даже это письмо мне приходится писать частями. и, кажется, мне снилась мама… стояла просто и улыбалась.»


артемий аккуратно дует на чернила, чтобы они быстрее подсохли. странно, как у такого отрешенного и далекого от столичной атмосферы человека, как он, вдруг начали появляться какие-то новые знакомства, с которыми он часто выбирался по вечерам пошататься по самому центру, никуда не заходя, ведь у студента каждая копейка на счету, но его влекли и науки, которые в университете расцвели огромными бутонами всевозможных конференций и лекций приезжих профессоров, которые артемий старался не пропускать ни при каких обстоятельствах. сейчас ему как раз нужно было бежать на одну из таких встреч, а потому вот так посидеть и поразмыслить, наблюдая за скудной природой парка, или посидеть в одиночестве в изолированном от внешнего мира чреве приглянувшегося храма, возможности почти не было.

«я плохо помнил уже когда проснулся. пытался зарисовать, да не вышло. она ведь… откуда она?»


писать бурах продолжает только на следующий день, специально проснувшись рано утром, пока солнце не встало и не погнало его на занятия. образ матери никак не шел из головы, но воспроизвести его артемий не мог. карие глаза – бесконечно добрые и ласковые, но с какой-то необычной неистовой искоркой где-то в темной радужке. бледные тонкие руки – заботливые и нежные, пусть и едва-едва тёплые. у артемия скопилось уже немереное количество смятых неудавшихся набросков. все было не то, чтобы не выходило из-под его сточенного почти до основания карандаша.

вопрос он задает, казалось бы, не как не связанный со всем остальным, но почему-то ему казалось, что в этом как раз вся загвоздка и была, ведь отец никогда не рассказывал, где родина его матери, а из уклада она быть не могла – закон.

«в общем, только я обрел один покой, как тут же потерял другой. устал, но решимости у меня не убавилось. я только надеюсь, что к лету ты сможешь приехать меня навестить, и тебе будет на кого оставить город. стах-то там от счастья не окосел?
артемий.
твой сын.»


и правда, только душа его поуспокоилась, перестала метаться, разрываемая на две части долгом и сердцем, так тело совсем измоталось, а голова кипеть начинала. поэтому несмотря на то, что укол какой-то детской неоправданной и капризной ревности он ощутил, но в глубине души в особенности рад был за своего лучшего друга. стах всегда артемию завидовал, хотел как исидор врачевать и ведать, и с сыном его дружбу водить изначально начал, наверное, только чтоб подмазаться, а потом эта корысть ушла, забыл ее рослый мальчишка рубин, как будто и не было вовсе и рыдал искренне, горюче, когда артемий уезжал. да и понимал бурах, что пока его нет отцу все равно надобно знания передать свои, хотя о причине подобного решения он всеми силами старался не думать.

в конверт с письмом он кладет простую самодельную открытку, какие учила его делать мать из высушенных меж страниц книги цветов. когда цветок засыхал, его можно было приклеить на плотный картон, дополнить какими-нибудь травками, чтобы получился такой букет в миниатюре. на обратную сторону артемий приклеивает уже настоящую открытку с фотографией столичной панорамы, чтобы можно было поставить где-нибудь и вертеть по настроению. хочешь – трепетная, но тщетная попытка воспроизвести прошлое, а хочешь – великолепное, но страшное и суровое настоящее.
[nick]Artemiy Burakh[/nick][icon]https://i.imgur.com/piYCLN6.gif[/icon][lz]<div class="proinfozag"><a href="ссылка на анкету"><b>мор. утопия</b></a></div><div class="proinfo">это молодость моя истекает кровью</div>[/lz][status]острым лезвием ножа[/status][sign]" и я двигаюсь спиной вперёд, выставив кулаки
нокауты здесь не считаются, проигравший будет забыт
"
[/sign]

+1


Вы здесь » Mirrorcross » альтернатива » боль земли


Ролевые форумы RoleBB © 2016-2019. Создать форум бесплатно