"
tell me the story bro

    grandmaster: Thor Odinson, бум знакомы? :з
    thor odinson: корабль не верну
    loki laufeyson: Я его уже отработал
    thor odinson: я не виноват, что корабль стоял никому не нужный
    grandmaster: нужный
    он был для о р г и й
    thor odinson: К сожалению я узнал об этом слишком поздно. В любом случае, что упало — то пропало

    steve rogers: мой вариант тусовок
    "У нас было 2 тюбика энтеросгеля, 75 таблеток активированного угля, 5 упаковок цитрамона, пол солонки мезима и целое множество витаминов всех цветов и расцветок, нам было около тридцати и мы поехали с одной ночевкой к друзьям на дачу"

    stephen strange: На кассе спрашивают: Вы в первый раз у нас?
    Я такой, мол, да.
    — Здорово! А как вы к нам попали?
    Я, настороженно: Я почти уверен, что зашел через дверь.

    elijah kamski: вместо "Интеграция" прочитал "Деградация"
    sombra: я вот вселенную марвел не знаю нихера, так что... вы кто, дядь?
    quentin beck: Я хороший человек
    Ты можешь мне доверять
    Даже детей. Особенно детей

    quentin beck: Я предоставляю полный комплекс услуг.
    Веду утренники, свадьбы, продаю гербалайф и наебываю людей
    kuroo tetsurou: Хороший иллюзионист, и конкурсы интересные хд

    james rogers: Не даешь конкретику. Вот и получается, что у Джеймса не все так плохо с ориентацией. А дальше сами думайте, к чему это.
    quentin beck: Заинтриговал, чертяка
    james rogers: Во мне столько тайн и загадок

    quentin beck: Взрослая жизнь: выбирать между поездкой на языческое капище и походом в банк за перевыпущенной картой

    evan macmillan: Майерс: /кидает фото печенья в виде животных/
    Майерс: я только что съел черепаху и коровку. На очереди кошка.
    Эван: ТЫ НАСТОЯЩИЙ УБИЙЦА.

    peter parker: ну что за идиотизм? пятый стол по центру квадратного офиса. как пятая нога ну

    peter parker: греет душу аванс и солнышко из-за туч
    kuroo tetsurou: и Квентин. Квентин тоже должен быть в этом списке хд Греть. Согревать. Пригреть на груди.
    Кхм. Да. Прастити хд
    peter parker: Квентин мне другие места греет :'D

    carol danvers: шавуха и арбуз
    как тебе такое, илон маск?

    stephen strange: 3д очки — это вообще больная тема. Я раньше делал типичную ошибку грамотного человека, спрашивая, сколько пар очков они хотят купить. На что из раза в раз получал ответ: "а что, одни очки нельзя купить? Только парами?"
    Или, еще лучше: "Не надо пару, мне одно... очко"

[ нужные ]
"
looking for...
Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
"
winning players
Дорогие друзья, аттракцион невиданной щедрости – к вашим услугам акция « Welcome Everyone!» Абсолютно все персонажи из любых фандомов идут по упрощенной анкете! С 19 августа по 30 сентября для вас действует прием по пробному посту.

новости #23 [new]

что новенького?

удаления [17.08]

поджарим ваши задницы

челлендж #5, неделя 4

Spirit inside

В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело
&
"
very interesting

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » hello, welcome home [marvel]


hello, welcome home [marvel]

Сообщений 1 страница 20 из 38

1

[html]<center>
<div class="eppost-cont">
<img src="https://funkyimg.com/i/2VWHa.gif"> <img src="https://funkyimg.com/i/2VWHc.gif"> <img src="https://funkyimg.com/i/2VWHb.gif">
<br><br>
<div class="temp-block"> ❝ </div>
<div class=""> <div class="eppost-title">hello, welcome home</div>
<div class="eppost-subtitle"> // Francis Barton & James Rogers </div> </div>
<div class="templine"></div>
</div>
</center>
[/html]

10.06.2018 // Siberian Forest
Well, fuck. Сибирь, дети и немного безумств.

+1

2

В так моменты Фрэнсис искренне жалел, что у него нет какой-нибудь сверхспособности, как у новообретенных приятелей. Например, он бы не отказался от умения регенерировать. Или телепортироваться. Или быть нечувствительным к боли. Можно даже всё сразу, сейчас Фрэнсис согласен был не выбирать.

Он замедлился, тяжело привалившись к стволу дереву, и потянулся проверить повязку, которая, конечно, оказалось влажной от медленно сочащейся крови. Чёрт. Чёрт. Лес все никак не заканчивался, и сколько бы Фрэнсис не пытался понять, куда двигаться дальше, нужно было давно смириться: он мог сориентироваться в любой канализации, но не в этой громаде деревьев, похожих друг на друга до тошноты. Вдобавок ко всему кружилась голова: то ли от кровопотери, то ли от одуряющего количества кислорода.

Темнело.

Нужно было сообразить себе ночлег, потому что в полной темноте шансы свернуть себе шею в овраге повышались просто до зубодробительных цифр. Фрэнсис снова проклял себя, Роджерса, провидение и всё прочее, что побудило его устроить эту «спасательную операцию», связавшись с сумасшедшей мутанткой, которая пообещала доставить к приятелям в «лучшем виде», где бы те не находились. Что же, сейчас Фрэнсис загадал бы совсем другое желание: очутиться, мать его, как можно дальше от преследовавшего его двойника. Теплилась надежда, конечно, что ответный выстрел оказался чуть удачнее, и Фрэнсис-злой мирно подох где-то часов шесть назад, когда их, сцепившихся, накрыло светло-розовой вспышкой и выплюнуло в этом чертовом нигде, царстве деревьев, мать их.

Фрэнсис выдохнул и свернул с того, что считал тропинкой, по которой брел прошлый час, к раскидистой ели. Та была настолько старой, что нижние ее ветви пустили собственные корни, и если подлезть под них, можно было спрятаться от влажного холода подступавшего вечера. Но прежде что-то нужно было решать с раной, пока он не истек кровью на радость всем.

С сухостоем проблем не возникло. Фрэнсис собрал две охапки, чтобы отпугивать волков или медведей или кто тут еще мог водиться с большими зубами и страхом перед костром; а после с помощью одной из стрел затеплил себе самый мелкий огонек, который только сумел соорудить. Отложив в сторону тряпицу, он острым наконечником распорол чуть шире прочную ткань костюма; прокалив металл над кострецом, зажал в зубах древко и прижал свой «медицинский инструмент» к бедру.

Заскулил еле слышно, понимая, что орать во весь голос нельзя.

Было больно до одури, но зато вся кровь свернулась и запеклась. С этим можно было жить, а одним шрамом больше или меньше в его случае – ну, какая, собственно, разница. Тем более, что Фрэнсису особо не перед кем было раздеваться.

Хотелось пить. Энергетический батончик поддерживал силы, но вот с водой было куда хуже, и как бы Фрэнсис не прислушивался в течение невообразимо долгого дня, он не слышал шума ручья, а небо, как назло, было совершенно чистым. Ладно. Ладно. Теперь ему не грозило истечь кровью, значит, впереди почти сутки, прежде чем начнет сходить с ума от жажды. Да и там, быть может, под галлюцинациями ему пригрезится что-нибудь клевое. Перед мысленным взором сразу же появилась смазливое лицо Роджерса, и этот образ с усилием пришлось отогнать. Ну уж нет. Что-нибудь по-настоящему клевое, окей, подсознание? Мы договоримся?

Фрэнсис затоптал костерок, закопал тряпицу поглубже, чтобы на запах крови не явился кто-нибудь кровожадный, и забрался под ель, подгибая протестующе занывшую ногу, которую он наскоро перевязал еще одним обрывком собственного костюма. Еще пара таких оказаний первой помощи, и у него останутся только брюки, а все остальное представит прекрасную пищу для всяких комаров. С приглушенным стоном свернулся как смог компактнее, закрывая глаза и надеясь – немного – проснуться в лучшем мире. Поневоле вспоминался случай полугодичной давности, когда во время очередных разборок с выжившими, плохоуправляемыми дронами, на него рухнул дом. Звучало все-таки хуже, чем оказалось на самом деле, махина сложилась над его головой, пока Фрэнсис пытался выбраться из подвала, и в итоге он оказался в ловушке, где провел почти сутки. Как ему позднее объяснил Пим, из-за огромного количества свинца – кажется, это место раньше было банком – сигнал маячка троил и глушился, в итоге, когда Роджерс-младший все-таки выскреб его из-под завалов: весь измученный, встрепанный, взмыленный, Фрэнсис был рад ему как никогда, потому что там, под грудой камней, стискивающих так, что трудно было дышать, он думал только об одном: что его оставят здесь умирать.

Что он здесь никогда не нужен.

Но тогда Фрэнсис ошибался.

А сейчас? Он потянулся за маячком: основную часть он вшил под кожу, под левую лопатку, но передатчик встроил в одну из стрел, так что сейчас пробежался пальцами по едва ощутимым бугоркам на древке, уже в который раз за полгода бессмысленно активируя сигнал «для своих». «Я здесь». «Я в беде». «Мне очень плохо». Тишина. Никакого отклика. Снова.

Фрэнсис уже уснул, когда передатчик снова активировался. На прием. Но этого он уже не услышал.

+2

3

Около восьми часов назад.

— Я полечу с вами, — упрямо, безапелляционно и твердо заявляет Джеймс, смерив взглядом данные с многочисленных экранов, на которых то и дело расплывались ярко-желтые круги, как те, что возникали на воде каждый раз, как туда что-то падало.
Они засекли очередную вспышку: совершенно внезапно, и, кажется, и сами не ожидали, что подобные случаи повторятся снова. Джеймс был первым, но он ведь раньше думал, что и последним, ведь так? Почти полгода назад он думал, что оказался единственным, кого вот так вот забросило в такую задницу Вселенной, — глубокую и беспросветную, — что всякие надежды на возвращение домой или хотя бы встречу с такими же «везунчиками» пришлось задвинуть в самые темные и далекие уголки подсознания. Не думать об этом, лишний раз не вспоминать, и тоскливая рана на сердце от нескончаемого одиночества когда-нибудь сама затянется.
Время не лечит, но позволяет сконцентрировать свое внимание на чем-либо другом, что может скрасить одинаковые дни вне родных земель, превратив их в чуть более приятную рутину.

Сначала это было похоже на пытку: метаться в стенах незнакомого тебе города; видеть одновременно родные и в то же время совершенно чужие тебе лица; отсчитывать дни от падения в джунгли и мысленно прикидывать, сколько всего уже могло произойти там — дома, где его наверняка спохватились, но, быть может, уже давно перестали искать…потому что за столько дней любой человек способен упасть в отчаяние. Ядовитая мысль, что, быть может, остальным уже нет никакого до тебя дела, медленно грызла виски́ головной болью. Малодушная мысль о собственной ненужности, никчемности и, самую малость, предательстве со стороны семьи.
Глупо, конечно, и ведь Роджерс каждый раз корил себя за подобные идеи, но ничего не мог с собой поделать, пусть и понимал, что дело тут явно не в людях, которых он считал для себя наиболее близкими и важными. Ведь как можно так просто взять и засечь его через вселенные? Джеймс понимает, что едва ли его личный маячок может улавливать что-то, кроме бесконечных помех, на таком расстоянии, но все равно попросил Старка сохранить его, когда тот работал над перчаткой. Передатчик мог сломаться во время падения, но оказался удивительно цел, и вместе с ним оказалась цела крохотная надежда. Глупости, конечно, но как есть.

Опираясь ладонями о поверхность стола, Джеймс смотрит долго и внимательно в глаза более старших и опытных бойцов: он не останется сидеть здесь, никогда и ни за что.
— Я лечу с вами. Точка.

Сейчас.

Они смогли определить примерный радиус, в котором стоило бы проводить поисковые работы, отметив в эту область даже погрешности в виде возможных передвижений «объекта», но даже этого — думалось Роджерсу — было мало. Сибирские леса еще по бесконечным рассказам вселяли в мальчишку если не ужас, то вполне оправданные и закономерные опасения, поэтому теперь медленно шагать под высокими кронами деревьев было сродни путешествию во что-то таинственное и неизвестное. Да, здесь жили люди, да, жили вполне цивилизованно и явно не походили на дикарей, но одно дело — человек, другое — скрывающийся в густоте таежной чащи зверь.

Под ногами мелко хрустят тонкие веточки вперемешку с еловыми иглами и шишками. Не смотришь под ноги — целуешь носом землю, Джеймс вспоминает свой первый день, влажность джунглей и ощущение, словно варишься заживо. Здесь прохладнее, нет ощущения пекла над самой макушкой, но от этого совершенно не легче.
Особенно, когда передатчик в перчатке все-таки ловит сигнал: слегка исковерканный, не самый сильный, но до ужасного знакомый. Такую частоту они когда-то забили под себя, аргументируя это тем, что надо всегда быть на связи. Но ведь до этого передатчик молчал! Джеймс даже останавливается, вскидывая руку на уровень глаз, хмурится, даже коротко встряхивает кисть, попытавшись все списать на сбой в работе системы, но это не дает никакого эффекта — сигнал все еще поступает, но обрывается сразу же, как Роджерс-младший уже думает на него ответить.

Все это больше напоминает какую-то шутку, от которой почему-то совершенно не хочется смеяться. И Джеймс не смеется, напротив, заметно мрачнеет, но почему-то не думает потянуться к наушнику, чтобы что-то кому-то сообщить. Думает решить эту проблему самостоятельно, по крайней мере, попытаться.
И потому нажимает на кнопку, отсылая ответный сигнал, все равно упрямо надеясь, что ему это все совершенно не показалось.

Просвистевшая над ухом стрела с глухим треском всаживается в ствол ближайшего дерева, словно раскаленный нож в теплое масло, стоит только увлеченно нагнуться к паре поломанных веток, оставшихся висеть на хлипком кустике чуть в стороне от основной более-менее протоптанной дорожки. Роджерс вздрагивает и, не оборачиваясь, ныряет за это же дерево, получая временное укрытие, прижимается к коре спиной и переводит дух, успокаивая в раз затрепетавшее от выплеска адреналина сердце.
Шаги за спиной очень тихо, но все-таки слышны, это дает Джеймсу хотя бы некоторое понимание ситуации с возможностью продумать свои дальнейшие действия. Тихонечко выглядывает: следующая стрела бьет острым наконечником прямо в центр вовремя активированного щита. Вибрация энергетического поля, из которого тот был сделан, раскалывает древко напополам.
— Бартон? — оперение кажется смутно знакомым, вызывая в памяти воспоминания полугодичной давности, но Джеймсу некогда думать об этом.

Третья стрела чудом задевает только воротник костюма, вынуждая Джеймса снова отступить назад, увеличивая дистанцию. Все это ему нравится все меньше и меньше.

+1

4

- Это не может быть твой отец. Очнись, Бартон.

Пощечина горит. Он накрывает след ладонью, ошарашенный, выхваченный на середине движения, уже готовый броситься навстречу знакомому оклику. "Фрэн!" - повторяется снова, и Фрэнсис начинает биться в хватке Джона, потому что это отец, он выжил, он всегда выживал, он выбрался и вернулся к ним, к нему!.. Но Джон все еще сильнее, он охает, когда его бьют пяткой в колено, но легко удерживает мальчишку в руках, на этот раз плотно закрывая его рот ладонью, мешая окликнуть возникшую на развалинах фигуру.

- Клинт мёрт. Это не человек.


- Бартон?

... он открывает глаза резко, рывком - и закусывает губы, чтобы не зашипеть. Тело затекло, нога отозвалась глухой болью, и Фрэнсис тратит несколько вдохов на то, чтобы понять, где он и что с ним. Сон наслаивается на реальность, и слишком сложно понять, что его никто не держит в плену, что лапник под ногами стащил сюда сам несколько часов назад, а сейчас уже раннее утро: тусклое солнце нехотя пробивается сквозь темно-зеленые иглы - и его разбудило... что-то. Чей-то голос. Роджерс?

- Роджерс? - вслух тупо переспрашивает Фрэнсис, и вот это становится его ошибкой, потому что когда он выбирается из-под ели, то едва успевает отдернуть голову на каких-то почти сверхъестественных инстинктах, разминувшись с просвистевшим в долях дюйма от его виска клинком. Паника вспыхивает прежде, чем подключается сознание, и Фрэнсис откатывается в сторону, под укрытие ели. Чёрт. Чёрт! Его нашли, и лучше бы его нашел собственный двойник, потому что с этим Роджерсом Фрэнсису точно было сейчас не сладить. Если Роджерс обычный дрался почти благородно, то этот, другой, не гнушался самых грязных и подлых приемов. Да что там, Фрэнсис за те двадцать восемь часов, что пробыл его пленником, насмотрелся такого, что точно не хочет попадать в его руки, потому что обещание:

- Следующим будешь ты, недо-Бартон, - и смешок со взглядом, последовавшие за фразой, да - напугали его до тошноты. Потому что этот Роджерс и в самом деле мог выпотрошить его живьем своим вибраниумным ножом, которым тот щеголял вместо привычного и (боже, он говорит это вслух) нормального щита в броских цветах американского флага.

И вот этот Роджерс как-то пробрался за Бартоном... сюда, где бы они сейчас не были, и это - пиздец. Пиздец!. От которого нужно съебывать во все лопатки. Что Фрэнсис и пытается, конечно, сделать.

... - когда успел переодеться, Роджерс?

Сначала раздается знакомый голос, а после из своего укрытия на дереве спрыгивает Фрэнсис. Волосы обрезано короче привычного, левую глазницу пересекал широкий шрам, судя по всему, лишь чудом не лишивший Бартона зрения. Обтягивающий костюм тоже сменился чем-то неуловимо другим, чуть более массивным даже на беглый взгляд, более темными цветами; но вот лук в руках себе не изменял, как и до боли знакомая стрела, которую Фрэнсис прокрутил в руках, блеснув наконечником в упавшем с неба луче солнца.

- Ты его нашел? - нетерпеливо переспрашивает Фрэнсис, словно это не он только что пытался подстрелить Роджерса, словно все случившееся - абсолютно в рамках нормы. - Что это за щит у тебя, Капитан? - продолжает с чуть вальяжной улыбкой, подходя ближе.

Роджерс стремительно сокращает дистанцию. Блядская сыворотка, блядские гены, блядский Роджерс, который, кажется, даже не успевает запыхаться, когда нога Фрэнсиса снова дает о себе знать. Он резко меняет направление, и боже, конечно, тут овраг, на дне которого гремит ручей, и Фрэнсис забивается куда-то под корягу, надеясь, что этот Роджерс тоже не умеет ориентироваться в лесу, тоже самоуверенно проскочит мимо, решив, что Фрэнсис уже у него в руках.

Все это снова начинает напоминать ночной кошмар.

Давящие на него сверху блоки, мешающие сделать вдох. Уверенность: он один, сдохнет здесь в одиночестве, и сделает это не быстро.

Знакомый голос, зовущий его, голос, на который нельзя откликаться. Вот только если там, в его детстве, это были всего лишь чертовы роботы со звукоподражанием, здесь это его... друг? Фрэнсис дает себе обещание: если только все это как-то закончится, если он выживет, если вернется домой, то больше никогда не будет называть Роджерса принцессой, потому что пусть тот сто раз будет тепличной принцессой, чем этим маньяком с жаждой крови в издевательски чистых небесно-синих глазах.

+1

5

— Что, прости? — вырывается само собой вместе с негодованием, неуверенностью и ужасной подозрительностью. Джеймс запинается, крепче сжимая руку в перчатке, и внимательно смотрит в глаза спрыгнувшего вниз человека.
Теперь становится понятно, почему Роджерс раньше никого не заметил и только слепо закрывался от летевших в его сторону стрел. Тот же Паркер, будь он, разумеется, на его месте, давно бы сообразил посмотреть наверх, потому что паучье чутье никто не отменял — прекрасный бонус к прочим навыкам мальчугана под присмотром Старка. Но Джеймс — не Питер, чувствовать врагов на расстоянии и точно знать, откуда и куда они ударят он не может, просто не способен. И вынужден полагаться исключительно на собственное везение, внимательность и, дай бог, рефлексы, отточенные годами изнурительных тренировок. Ребенок войны, мать твою.

Гибкая фигура стрелка напротив в свое время настолько приелась и начала мозолить глаза, что Джеймс узнал бы ее еще с силуэта, но в этом Бартоне что-то неуловимо отличалось.
— Кого я должен был искать? — да нет, блядь, тут совершенно точно отличалось все, потому что Роджерс-младший помнил эту занозу в заднице ну совершенно иначе. Начиная с внешнего вида и заканчивая выражением лица, ставшим за эти полгода еще более ядовитым, противным и острым, не говоря уже про шрамы и странные стрижки. Это он так за все это время изменился?
Юноша сглатывает, не в силах оторвать взгляд. Вообще, по-хорошему, он должен был уже сейчас наброситься на этого Фрэнсиса если не с кулаками, то хотя бы с тонной вопросов, потому что — надо же — на эту Землю свалился кто-то, кого Джеймс совершенно точно знал не по чьим-либо рассказам и не по газетным статьям в архивах. Этого человека он знал лично и мог бы уже сейчас во всей красе это продемонстрировать, но почему-то…не спешил. Действительно ли Фрэнсиса так помотало за долгие месяцы?
«Или меня кто-то водит за нос?»

Он знал, что за время его отсутствия в родной вселенной все равно что-нибудь да произойдет, потому что время никогда не стоит на месте и ему нет никакого дела до наличия тех или иных людей в нужном месте.
Старк учил мысли критически, ставить все под сомнение и, черт возьми, просто думать, потому что это единственное, что иногда остается. И Джеймс думает, все равно продолжая отступать назад с каждым шагом, с каким лучник двигался ему навстречу. Этот ему не нравился.

Фрэнсис Бартон в памяти Роджерса был редкостной сволочью [по крайней мере, таким его считал сам Джеймс, хотя тот же Пим, например, его взглядов совершенно не разделял, о чем считал нужным лишний раз напомнить] и обладал одним из самых острых языков из всех, что сыну Кэпа довелось повстречать за всю свою жизнь. Уживаться с ним на одном континенте-то было довольно сложно, что уж говорить про ближайшую пару квадратных метров какой-либо полуразрушенной комнатушки в заброшке, но даже так Фрэнсис никогда не смотрел на Джеймса настолько плотоядно и зло. Это выбивало из колеи, заставляло лишний раз разобрать уже было складывающийся в голове паззл и начать собирать его заново, потому что что-то здесь совершенно точно не сходилось.

Например, то, что при всем обилии извергаемых младшим Хоукаем прозвищ разной степени обидности, он никогда — никогда, блядь — не звал его «Капитаном».

— Алло, Роджерс, ты, когда падал, последние мозги себе нахрен вынес? Мы Бартона ищем! Высокий такой патлатый недомерок с луком, эй! — другой-Бартон [Джеймс упорно не ставит его в один ряд с тем-самым-Бартоном, которого знал, потому что это принципиально разные люди] выходит из себя и выкидывает вперед руку с зажатой в ней стрелой. Наконечник останавливается почти у самого подбородка Роджерса, в то время как тот все-таки отшатывается назад и в то же время обращает внимание на птичий крик и отзвук какого-то глухого удара чуть дальше в глубине тайги.
— Я тебя не знаю! — на чистых инстинктах резко выпаливает, обращая внимание человека целиком на себя, потому что ему кажется, что прямо сейчас он должен это сделать. Беглый взгляд на перчатку, туда, где под металлом скрылся передатчик. Если они ищут Бартона, то, быть может, они ищут их Бартона? Того, что имел отношение к их особому каналу связи, так?
А если так, то он должен быть где-то здесь.

— А…о-о-оу, — в глазах другого-Бартона светится искра понимания, осознания ситуации. Вальяжная улыбка сытого хищника в лице Фрэнсиса сменяется предвкушающе-заинтригованной.
— Так ты не Капитан. Ты тоже другой? Дружок Бартона, да?

Джеймс откровенно не понимает, что здесь происходит и почему. Этот принял его явно за другого Джеймса Роджерса. Значит ли это, что они разминулись и другой-Роджерс сейчас, возможно, ищет того-самого-Фрэнсиса?
От обилия «других» и «тех-самых» голова начала ощутимо пухнуть и кружиться.

Он уж было тянется к наушнику, но болезненная вспышка заставляет его одернуть руку и увернуться от нового удара куда-то в область скулы.
— Э, не, дружище, я не разрешал! — рычит стрелок, заставляя Джеймса поморщиться, взглянув на окровавленную ладонь, и сплюнуть:
— А ты мне не мамочка, чтобы разрешение давать, ублюдок.

Ладно, он свяжется с другими потом. А сейчас — новый уворот, попытка ударить в ответ, пара промахов и попадание в корпус. А потом драпать, пока в голове не родится мысль логичнее и, главное, вполне себе выполнимая. Сообразить, что делать дальше, пока в затылок не прилетела парочка чужих стрел.

+1

6

Этот день придется сделать своим внеочередным днем рождения.

Потому что Роджерс - проходит мимо. Со всей своей клятой интуицией, которая вынудила его несколько минут прокружить по подлеску, с его великолепным слухом и зрением, Роджерс его - не замечает. И Фрэнсис снова начинает дышать, поднимается с четверенек и драпает так быстро и так тихо, как только может, молясь всем богам Асгарда, кто еще из родственников Торунн там не сдох, чтобы его и дальше преследовала удача, а не этот Роджерс. Его мутит от этого добродушного тона и обещаний не убивать Бартона сразу.

Фрэнсис не знает, что делать дальше.

Он бы вышел один на один со своим Роджерсом, но не с этим, который предлагает хорошенько поразвлечься втроем прежде, чем отрезать Фрэнсису его слишком длинный язык. И да, Фрэнсис верит, что тот говорит правду, потому что ложь не роняют с такой снисходительностью, отсутствием угрозы в тоне, словно констатацию факта, словно свершившийся уже акт не-любви, до которого просто нужно добраться через незначительную помеху в виде поимки объекта своего нездорового желания. Поэтому остается только отступать, и отступать, и отступать, стараясь, чтобы и веточка лишняя под ногами не хрустнула, потому что, чёрт возьми, совсем не хочется бесславно и в мучениях умирать.

Наконец, Роджерс с его едкими обещаниями пропадает вдали. И только Фрэнсис выдыхает, замедляя шаг, как слышит новый голос – на этот раз, свой собственный, которому отвечает снова – Роджерс. Блядь. Как он смог обойти Фрэнсиса? Как смог обогнать, если уходил в другую сторону? Времени думать об этом нет, и он почти готов свернуть куда-нибудь в очередной овраг, когда слышит звуки завязавшейся драки. Он замирает. Конечно, Фрэнсис предполагает, что след на его-не-его лице дело рук другого Роджерса, слишком уж плотоядно тот посматривал на его собственное, толком не тронутое шрамами, в отличие от тела; но все же едва ли, объединенные общим желанием преследования своей жертвы, эти двое стали бы драться, верно?

Любопытство погубило кошку, но Фрэнсис всегда считает, что у него чуть больше, чем девять жизней, хей, он выжил в апокалипсисе!, - поэтому выдыхает едва слышно и пытается подобраться крадущимся шагом ближе, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сам гибко, по-кошачьи отпрыгивает от… и Фрэнсис едва сдерживает восхищенный вопль, потому что Роджерс – не в темной форме, не со стремным осьминогом на груди, но с привычным щитом в руках, о который разбивается запущенный меткой рукой нож. На краткий миг Фрэнсис мучительно решает, не подстава ли это, но потом не-совсем-он-сам роняет:

- Может, позовешь лучше папочку на помощь? Ах, здесь он ведь тоже сдох, конечно, такой был слабак…

И решение приходит само, стрела слетает с тетивы раньше, чем Фрэнсис успевает задуматься. Он не может заставить себя целиться в лицо или в сердце, поэтому иззубренный наконечник входит в зазор между коленными щитками, заставляя другого Бартона пошатнуться, подставляя под очередной замах Роджерса. Силы удара хватает, чтобы его двойник отлетел в сторону, впрочем, почти сразу поднимаясь на локте и, несмотря на явный гул в ушах, безошибочно находит взглядом стрелка.

Он уже открывает рот, но Фрэнсис не дает этого шанса. Пользуясь тем, что Роджерс тоже отшагивает назад, явно пытаясь определить, откуда взялась стрела, он натягивает тетиву второй раз, и на этот раз выстрел достигает плеча не успевшего увернуться Бартона.

- Я, смотрю, без моей помощи ты по-прежнему никак, Роджерс, - зубоскалит Фрэнсис, выступая из подлеска и давая себя увидеть, понимая, что, наверное, представляет не лучшее зрелище, с изрезанной, окровавленной формой, не мывшийся больше недели. – Давай, вырубай его и пойдем дальше, нам нужно уходить. Тут ходит где-то и твой двойничок даже, и знаешь, ты в сравнении с ним самый милый щеночек, которого я когда-либо гладил в своей жизни.

Другой Фрэнсис смотрит на них безмятежным взглядом снизу вверх.

- Я бы на вашем месте сидел ровно. Чем сильнее Роджерс заебется, тем сильнее он заебет вас.

+3

7

Другой-Фрэнсис слишком забывается. Кичится своей силой, ловкостью, может быть, опытностью в ряде некоторых вопросов, чем выдает себя с головой и окончательно вселяет в Джеймса уверенность, что перед ним — не тот Бартон, которого хотелось бы видеть, пролетев через добрую часть планеты ради этого.
Фрэнсис, которого знал лично Роджерс, был другим — он видел его другим, и пусть тот тоже не гнушался покидаться грязными словечками, а также побалагурить от души, но, видимо, его-то папочка сумел научить одной простой истине: с едой не играют.

Потенциальную «еду» сначала убивают, а потом — едят.

Этот же вовсю упивался собственной властью и абсолютнейшей безнаказанностью. Джеймс понимал, что, по всей видимости, эти двое — не-его-Фрэнсис ясно дал понять, что он тут не один, возможно, даже и не двое — уже успели если не прикончить, то знатно потаскать настоящего Бартона, но упустили из рук. Они ищут его. А у Джеймса тем временем хотя бы появились неплохие шансы.
Юноша все еще прячется за щитом, укрываясь от метких бросков и тихо радуясь тому, что его щит, в отличие от оригинального отцовского, хотя бы меняет размеры, и этого может хватить до тех пор, пока не кончится сам заряд, либо пока юный Мститель все-таки не придумает, как выкарабкаться из того дерьма, в которое провалился с головой. Порезанную ладонь неприятно саднит, кровь запекшейся коркой стягивает кожу. С его-то регенерацией порез затянется через пару часов — пустяки, только и всего, — но это касается только Роджерса-младшего [чертовы гены]. И совершенно не касается младшего Бартона, которому от отца достался только зоркий глаз и внушительный запас подколов на все случаи жизни.

К слову об отцах.

Джеймс едва ощутимо вздрагивает каждый раз, как кто-то то и дело упоминает Капитана. Если бы не их далеко не самые простые отношения здесь, то было бы, наверное, намного проще. Он ведь почти смирился с тем, что его родителей нет в живых еще чуть ли не с момента рождения. Он почти смирился с тем, что, в отличие от той же Торунн, не может просто вскинуть лицо к небу и воззвать к родным и близким, потому что его родные и близкие просто там не живут. Они вообще не живут.
А тут все резко меняется и переворачивается с ног на голову, и вот уже самый настоящий Стив Роджерс приходит к тебе в камеру, начинает что-то затирать про пришельцев и параллельные миры, а потом и вовсе называет себя отцом — скорее пробует слово на вкус и звучание, нежели реально принимает факт родства с, формально, даже не его ребенком. Весело, короче.
Неосознанный жест от взгляда ублюдка-Бартона не ускользает: тот гаденько ухмыляется, думая, что попал в самую точку, однако просто не может знать о том, что здесь Капитан Америка вполне себе живой, здоровый и совершенно невредимый, если так можно сказать про столетнего мужика, проспавшего во льдах свою фактическую молодость.

Джеймс хмурится, закусывает изнутри щеку, крепко цепанув ее зубами, но не позволяет смешку сорваться с обветрившихся губ: так грустно, что смеяться хочется. А вместе с тем другой вдруг резко отшатывается назад, слух успевает уловить стрекот летящей стрелы [опять стрелы, да чтоб их], заставляя рефлексы работать быстрее, чем нейронные связи в мозгу.

Единственное, что он не успевает осознать до конца и быстро, так это то, что за хрень тут все-таки происходит.
— Докажи мне, что ты — тот-самый-Бартон, и я, возможно, даже не захочу натянуть твой глаз на зад, — он серьезен, до ужаса серьезен, потому что когда видишь двух таких разных и таких одинаковых стрелков, начинаешь если не действительно медленно ехать кукухой, то хотя бы по-настоящему сомневаться то ли в реальности происходящего, то ли в собственном здравомыслии. Фрэнсис ошибается: не только другой Роджерс умеет заебываться, настоящий тоже на грани приближения к подобному состоянию, поэтому выжидающе, остро и самую малость — на самом дне светлых глаз — с надеждой смотрит на подоспевшего лучника. Видок у того реально потрепанный, Джеймсу даже немного жалко, что этот человек не суперсолдат и не может где-нибудь переждать денек, чтобы с тела сошли все признаки борьбы. У Роджерса [у Роджерсов, их все-таки не один] даже шрамов не остается, черт бы их побрал.

Мощный удар тяжелым ботинком в голову заставляет подстреленного «охотника» охнуть и склонить голову к груди, обозначая отключку.
— Теперь давай коротко, но с самого начала, — все-таки сдается, выдыхает, отставив подозрения, и все равно продолжает то и дело оборачиваться, реально понимая, — чувствуя, — что опасность все еще где-то ходит.

Опасность с его собственным лицом.

+3

8

Фрэнсис неприятно сощуривает глаза и вместо нормальных разъяснений недовольно бормочет: «А хуй тебе не пососать», намекая, что Роджерс выбрал не лучшее время для расспросов. Да, давайте прямо здесь разобьем лагерь, Фрэнсис сообразит на карандаш и напишет сочинение на тему «как я проебал полгода таскаясь по мирам в поисках твоей заднице», орфография «С», воображение «А+», «в следующий раз, Бартон, попробуйте сократить количество нецензурной лексики хотя до двух-трех в каждом предложении, и восклицание «блядь» выделяйте, пожалуйста, запятыми». К счастью, то ли тяжелый взгляд делает свое дело, то ли в голове Роджерса все-таки проворачиваются какие-то шестеренки, позволяющие расставлять приоритеты, но да, странно смотреть, как твой… эм… сокомандник бьет тебя же самого по лицу. Этого Бартона жалко, самую чуточку, потому что Фрэнсис примерно представляет себе, что с ним случится, когда его найдет другой Роджерс.

Что-то, что не в каждом комиксе можно опубликовать даже за плашкой R+. Ультранасилие.

Фрэнсис забирает лук и колчан двойника, обшаривая его на предмет ножей, которые кое-как распределяет по своему не предназначенному для такого обилия оружия костюму. Лук отдает Роджерсу, чтобы тот сломал его и выбросил обломки, слишком высок риск, что в нём тоже зашит какой-то трекер.

- Когда ты пропал, все пошло наперекосяк, - наконец, начинает Фрэнсис. Он трет переносицу: голова гудит от усталости, ночной сон на лапнике – это не совсем то, что помогает цвести и пахнуть. Разве что только пахнуть, и да, Фрэнсис честно старается держаться с подветренной стороны, потому что на фоне свежего, подтянутого Роджерса он даже самому себе кажется невыносимо потасканным. Но отдыхать нет времени, нужно двигаться вперед, в указанном Роджерсом направлении.

– Торунн махнула в свои дали, наверное, тоже решила тебя поискать своими путями. Пим отыскал в Нью-Йорке на старой базе наших родителей какую-то полуразъебанную хрень, и облизывал ее, пытаясь восстановить. А я нашел сумасшедшую колдунью и прогулялся по нескольким измерениям. Ты знаешь, что смотришься даже миленько с кошачьими ушками? Может, тебе все-таки нацепить такой ободок, если однажды решишься лишиться девственности, может, кто-то и даст тебе из скрытой зоофилии.

Фрэнсис усмехается, сверкает зубами и готов съесть скорее хоть самого себя, чем признаться, что все-таки рад увидеть именно этого Роджерса. Не поехавшего на мяте кошака, не чокнутого убийцу с ножом вместо щита, не полукиборга, разом напомнившего о схватке с Альтроном. Нет, этот Роджерс ощущается странно нормальным, и самому Фрэнсису даже проверок никаких не нужно, чтобы понять, кто перед ним, потому что этот Роджерс смотрит с нужным выражением лица, раздраженным, снисходительным, каким-то нечитаемым, непонятным совершенно взглядом. И да, Фрэнсис, наконец, выдыхает хоть немного: какие бы отношения их не связывали, он уверен, что Роджерс прикроет ему спину.

- В общем, эта хрень не дает возвращаться назад. Так что наших двойников придется или убить, или обезвредить. Они абсолютно, в край поехавшие. Они поймали какого-то парня и запытали его на моих глазах. Не потому, что чего-то хотели. Не для того, чтобы меня запугать. Они сделали это просто потому, что могли, и потому что им это доставило несравненное удовольствие.

Фрэнсис замедляет шаг и оглядывается по сторонам, только сейчас осознавая, насколько послушно, на полной автопилоте шел за Роджерсом.

- Куда мы идем? Что это за вселенная?

+1

9

Джеймс коротко закатывает глаза, поводит плечом и присаживается на корточки, хватаясь пальцами за подбородок поверженного стрелка, рассматривает лицо, то ли чтобы просто убедиться в том, что он не встанет в самое ближайшее время, то ли для успокоения собственного чутья: этот Бартон не имеет никакого отношения к тому, что сейчас деловито обшаривает карманы, а после протягивает чужое оружие.
Ладно, этого вполне хватает в качестве доказательств. Давно хватало, на самом деле, но Роджерс просто не мог не попытаться.

Он понимает его без слов: обводит подушечками гладкую поверхность рукояти и плеча лука, нащупывая неровности и стыки в том месте, где мог бы находиться трекер, и, приложив некоторые усилия, разламывает пластик вместе с электронной начинкой «жучка». Так, чисто на всякий случай. Складывает куски вместе, обматывает их безвольно повисшей тетивой и со всей силы швыряет все это добро дальше в чащу.
— А Азари? Не видел его? — интересуется ровно, пытаясь выйти на связь со своими через передатчик в ухе, но тот молчит. По всей видимости, место «крушения» все еще фонит и глушит нестабильный сигнал в таежной местности, поэтому связаться со взрослыми [глупо звучит, но как есть] банально не выходит. Ладно, Джеймс справится сам, он мальчик самостоятельный и в состоянии решить такие мелкие проблемы, как необходимость вывести человека из леса, тем более, что с ориентацией в пространстве у Роджерса не так все плохо.

Он выдыхает, опускает взгляд, с деланным интересом рассматривая свои ботинки, но на самом деле просто не хочет давать понять, что банально скучает. Хотя Бартон, вероятно, и без того прекрасно все понимает. Уже полгода Джеймс не может вернуться домой, как бы ни хотел и ни пытался, у него просто не получается, и любое упоминание семьи то и дело вгоняет в ступор и приступы дикой тоски. С одной стороны, он даже рад видеть Фрэнсиса, плетущегося за ним следом, пусть и выглядит тот, как побитая жизнью псина, да и пахнет также. С другой, там остались еще ребята. Они, конечно, справятся со всем, что бы там у них не происходило, но все равно тяжело узнавать об этом с чужих рассказов и не видеть самому.
Фрэнсиса надо было выводить в цивилизацию и возвращать ему обратно его человеческий вид, поэтому, наскоро сориентировавшись, Джеймс задает направление в сторону квинджета, на котором сам сюда и прибыл.

— Спасибо, Фрэнсис, но мне совершенно не интересно знать о твоих влажных фантазиях, как бы они при этом ни были связаны со мной, — и нет, подобные упоминания личной жизни Джеймса ну ни капли не смутили, ага, — это, конечно, очень увлекательно, но я воздержусь.
Еще и зубоскалит, подонок. Но это выглядит настолько знакомо и привычно после всех этих совершенно безумных дней, что Роджерс даже и не против. Он не скажет, что соскучился, этих слов из него даже под дулом пистолета не вытащить, но невысказанная радость все равно остается внутри, придает даже какую-то уверенность если не в завтрашнем дне, то в самом себе точно.

— Скажи честно, это Торунн заставила тебя отправиться на мои поиски? — косится с легким подозрением и неприкрытой насмешкой. Поверить в то, что его отправился искать не кто-либо, а сам Фрэнсис Бартон, довольно проблематично, учитывая их не самые гладкие отношения. Он скорее пристрелил бы сам себя, чем самовольно решил искать того, кого при первой же возможности отправил бы в такие далекие дали, что и следа не осталось бы.
Впрочем, он опоздал — Джеймс со своей задачей справился сам и без чьих-либо просьб.

Да, им действительно нужно что-то делать с их собственными двойниками. То, что они оставили другого-Бартона без сознания в лесу, конечно, дает им некоторую передышку и фору, но где-то тут носится, по словам Фрэнсиса, совершенно безумный Роджерс. Их надо было…убить. Да, убить, потому что отправить обратно эту компашку они не смогут ни при каком раскладе. В противном случае, если бы назад была дорога, Джеймс без всяких раздумий сиганул бы куда угодно, приведи это обратно домой.
Но ее нет, нет этой дороги. Они с Фрэнсисом уже нарушают все возможные правила и балансы вселенных, находясь, откровенно говоря, не на своем месте. А тут еще двое таких же и не таких же одновременно.
Сама мысль о том, что придется убить человека, а то и двух, чтобы не допустить еще больших проблем, заставляет Джеймса нервно сглотнуть и крепче сжать кулаки. Одно дело с роботами воевать. С людьми — другое.

Оборачиваясь к лучнику лицом, Джеймс продолжает медленно шагать вперед спиной и мелко ежится от скрипа деревьев вдалеке.
— Идем к квинджету, а на нем — домой, — слово «дом» сейчас звучит с особым трудом и нажимом, потому что по-настоящему дома Роджерс уже давно не был, — в эту вселенную я как раз свалился полгода назад, прямиком из нашей.
Содранные ладони, изнеможение и не самая мягкая посадка с самого начала. Прекрасные воспоминания.
— Очутился в Ваканде, Африка. Помнишь, Азари как-то упоминал, что, мол, является наследным принцем и бла-бла? Так вот, эта страна вполне себе реальна, я сам охренел, когда узнал. Там правит Т’Чалла…сечешь фишку? А потом ко мне явился сам Капитан Америка. Это, конечно, звучит, как бред сумасшедшего, и я типа окончательно кукухой поехал, но…нет.

Он до сих пор вспоминает, как пялился в лицо своего не-отца, пытаясь осознать происходящее. Они оба, впрочем, друг на друга пялились.
— Альтрон в этой вселенной тоже существовал, но был уничтожен три года назад. Следовательно, никакой катастрофы не произошло, и Мстители остались в живых. Все, — юноша разводит руками, будто ничего странного в этом нет. И все равно в очередной раз напоминает себе, что это — совершенно другое время и место.
— И вот уже полгода как я нарушаю естественный ход вещей, потому что меня тут уж точно существовать не должно было.

+1

10

- Капитан Америка?

Фрэнсис замирает на середине шага, и на лице его тенью ложится незнакомое, кажется, даже ему самому, беззащитное, уязвимое выражение. Он почти сразу собирается снова, скалится, сжимая кулаки, и спрашивает с прежней ленцой в голосе:

- Так официально. Значит, звездный папочка не принял своего наследника? Хоть щит не отобрал, и на том спасибо.

Но даже в этих словах чувствуется незаинтересованность, словно Фрэнсис знает, что должен сказать, прежде чем задать вопрос, который роняет словно нехотя, словно совсем не хочет знать ответ, пока возобновляет шаг.

- А что с Хоукаем? Ты видел его?

«Мой отец жив, жив, жив». Сколько ему здесь сейчас? Есть ли у него дети? Есть ли у него другой Фрэнсис? Почему Роджерс кажется почти огорченным? Привык к отцу рядом? Или что-то пошло не так? Почему «не должно было существовать»? Его убили здесь? Их всех здесь убили, и родители горюют по ним? Подвох, во всем должен быть подвох, верно? Но желание снова увидеть Бартона-старшего сжимает сердце до тошноты, и в какой-то момент Фрэнсис не понимает, что они уже выбрались на просеку и…

- Блядь!.. – вслух возмущается Фрэнсис, старательно отгоняя от себя все мысли от возможной встречи. Потому что у них есть проблемы посерьезнее. Например, разъебанный в хлам квинджет, и да, не встреться Фрэнсис с другим Роджерсом чуть раньше, он бы не поверил, что это сделал один человек. Стрела сама оказывается на тетиве, пусть Фрэнсис почти уверен: засады нет, потому что ожидание добычи – совсем не в стиле Роджерсом, даже его собственный (и боже, это звучит почему-то не совсем хреново) не любит промедление, предпочитая решать вопросы быстрым наскоком и порой грубоватой силой.

Квинджет вряд ли сможет взлететь: и вряд ли Фрэнсис сможет при всех его навыках восстановить разломанное крыло. Роджерс явно пребывал не в духе, выместив агрессию на машине, и да, Фрэнсису дурно при мысли, что будет, если они с этим Джеймсом все-таки попадут в его руки.

- Пожалуйста, - просит Фрэнсис, прикидывая, что можно извлечь из квинджета, что им еще сможет пригодиться. Нет, кажется, все самое важное разбито, станция связи выдрана с корнем и разломана буквально на куски, сигнальные ракеты отсутствуют, как и система боевого наведения. Заряды, верно, все еще здесь, вот только что с ними делать? Фрэнсис кусает губы и поднимает взгляд на Роджерса, - скажи, что ты не потащился сюда без всякой поддержки, как обычно. И что у тебя есть запасной план?..

Ему даже не нужен ответ, и Фрэнсис качает головой, со всей дури пиная кусок крыла, отшвыривая его куда подальше, и цедит:

- Азари мёртв, Роджерс. Скорее всего мёртв, потому что, когда он решил вернуться в свою эту самую Ваканду, некому было его остановить, и мы потеряли с ним связь после того, как сигнал пропал над Тихим океаном. Так что не думай, что я искал тебя, потому что соскучился. Просто без тебя всё идет по пизде. Мы потеряли много людей. Пусть даже Альтрон стёрт из нашей реальности, это не значит, что можно прятаться в этой под крылом у своего папаши.

Фрэнсис несправедлив сейчас. Роджерс мог быть каким угодно занудным мудаком, но трусом никогда не был точно. Вот только Фрэнсис слишком растерян и напуган сам, чтобы сохранять хоть какую-то объективность.

+1

11

Он всегда знал, что Фрэнсис — змея и вообще не гнушается пользоваться всем скапливающимся в его организме ядом, чтобы только задеть острее. Но никогда не догадывался, что Бартон может опуститься настолько, чтобы сделать Джеймсу больнее одной лишь фразой.
Роджерс стискивает зубы и медленно выдыхает через нос, потому что он просто выше всего этого дерьма, но глубоко внутри зреет самая натуральная обида: Фрэнсис знает, не может не знать, как для Джеймса на самом деле тяжела тема его семьи, гибель отца и матери. Ну не может этот человек быть иногда настолько тупым, чтобы понимать очевидных вещей:
— Это другая вселенная. Формально, он мне не отец.
Это получается глухо, хмуро и совершенно не настроено на положительные эмоции от признания банального факта. Роджерс и сам на самом деле едва ли понимает, зачем он теперь оправдывается, пытается что-то кому-то объяснить. Ведь знает же, что даже за эту фразу Бартон наверняка вцепится мертвой хваткой, чтобы просто укусить и в очередной раз напомнить, что он — змея. Самая настоящая змея.

С той лишь разницей, что змеи в природе никогда не нападают без причины.

И все равно не может отказать себе в удовольствии и ровно заметить:
— Видел. У него здесь своя семья.

Поймет ли это лучник так, как это должно быть, или же найдет в этом какой-то свой, одному ему известный смысл, Роджерс-младший не знал. И не хотел знать, ему насрать на это. Он знает правду об этой вселенной, знает об этих условностях и, честно, сначала собирался по-нормальному Фрэнсису все объяснить, терпеливо отмечая важные детали и помогая если не стать частью этого мира, то хотя бы с ним не сильно конфликтовать.
Но Фрэнсис — мудак.
А мудакам помогать как-то не особо хочется.

Тем не менее, к квинджету они все-таки выходят. Вернее, к тому, что от него осталось: разворошенная машина со сломанным крылом и выдернутой с корнем электронной начинкой. Джеймс озадачен, раздосадован и даже на время забывает о минутном порыве вмазать Бартону по лицу, потому что он этого более чем заслужил даже при условии поврежденной ноги.
Связь все еще не дает никаких результатов, и, заглянув в кабину пилота, юноша также обшаривает все, что может быть хоть как-нибудь полезно, но кроме приборной панели самолета ничего не находит, а все, что находит — совершенно не пригодно для использования.
— Меня бы не пустили сюда одного, — бросает Джеймс, выскакивая назад из квинджета и скрещивая руки на груди, — мы прибыли сюда чуть ли не всей честной компанией, чтобы найти тебя…или же не тебя, потому что мы понятия не имели, кто именно пожаловал сквозь очередной разрыв… и разделились, потому что прекрасно понимали, что ты не будешь сидеть на месте. А так был шанс наткнуться на тебя кому-либо кроме меня и тех мразей, что ты с собой притащил. Условились встретиться здесь по окончании дня, если результатов поиски не принесут. Я тебя нашел, отвел обратно на точку сбора, но связь здесь барахлит настолько, что крикни я в землю — слышно будет лучше и…

Бартону, видимо, по-настоящему насрать на объяснения. Джеймсу начинает казаться, что он поставил перед собой целью довести до белого каленья и схлопотать люлей, иначе такое рвение в вопросе оскорблений никак не объяснить.
Не выдержав, Роджерс хватает Фрэнсиса за воротник и с силой встряхивает, потому что его силы на это вполне хватает.
— Ты, сука, совсем ничего не понимаешь? — припечатывает спиной в металлический черный борт, удерживая навесу.
— Ты думаешь, я здесь полгода торчу и нихера не делаю?! Такого ты обо мне мнения, а, Фрэнсис?! — срывается с рычания на крик, приблизившись к лицу так, что в глазах лучника виднеется собственное отражение да так четко, словно в зеркало смотришь, — Ты знаешь, что все это время я пытался найти выход, чтобы вернуться домой, и просто не смог, знаешь об этом? Знаешь о том, что и ты теперь не сможешь этого сделать? Ты оказался заперт здесь, Бартон, равно как и я. Заперт среди людей, которые не узнают тебя!

Припечатав ладонь прямо рядом с ухом Фрэнсиса, Джеймс выдыхает и в тот же миг отшвыривает от себя, то ли не желая больше смотреть в чужое лицо, то ли боясь, что он сейчас реально не сдержится и прибегнет к элементарному насилию. Он понимает, что это не выход, не вариант, но внутри за все это время столько всего накопилось, что требовало выплеска наружу, и остановить поток брани было сродни натуральному подвигу.
— Ты знаешь, что такое тотальное одиночество, когда при этом вокруг тебя дохрена знакомых лиц? Знаешь, что такое быть никем для того, кого ты знаешь, как свою семью? Я знаю! Я регулярно вижу рожу своего отца! А знаешь, что будет с тобой? — он сокращает расстояние между собой и Бартоном и чуть ли не тычет пальцем ему в грудь, — То же самое, Бартон. Я не должен был существовать, ты не должен был. Никто не должен был, потому что у этой вселенной нет планов на нас, мы просто здесь не родились, ты слышишь меня? Так что закрой свой поганый рот. Еще хоть что-нибудь скажешь про меня и прятки под чьим-либо крылом, и я тебе землю по самые гланды затолкаю, ты уяснил?

Разворачивается и со всей дури швыряет щит в ближайшие деревья, срывая ярость и желание физической расправы на лесном массиве, а не на человеке, достигнув точки кипения.
Им нужно объединиться с Бартоном, а не вгрызаться друг другу в глотки, потому что отсюда надо как-то выбираться. Выяснить свои отношения они смогут как-нибудь потом. Как жаль, правда, что подростковому уму не хватает сил понять это сильно раньше.

+2

12

Роджерс, конечно, не рассчитывает сил.

Ноет плечо, обещая еще один сочный синяк. Ноет нога, которой пришлось слишком много поработать сегодня. Ноет голова - от тупости Роджерса, который ведет себя как ебучая обиженная малолетка, серьезно, пусть Фрэнсиса прирежет тот, другой Джимми, если он когда-нибудь станет таким. И да, Фрэнсис не нанимался чужой нянькой, или воспитателем, или психиатром, кто там сейчас нужен Роджерсу, но все же он снова кривит губы в усмешке.

- Да, конечно, давай пошуми еще. Мы же не пытаемся скрыться от твоего двинутого двойника. Ты точно тактик и стратег, или эти уроки тоже прогуливал у Старка?

Фрэнсис поднимается на ноги, поднимая выпавшую от резкого рывка стрела, проверяет древко - не сломано. Устало выдыхает: и вместо новой агрессии подталкивает Роджерса плечом в бок.

- А теперь слушай внимательно. Говорю в первый и последний раз, - он нарочно понижает голос, наклоняясь к Роджерсу. - Мне плевать, как на меня здесь будет смотреть отец. Я буду рад, честно рад, если у него тут все хорошо. Если он каждый день трахается с моей мамой и с десятком ее подружек, попутно покуривая травку и выражаясь хуже, чем я. Потому что он заслужил. Потому что он чертов Мститель, и да, в нашей реальности он умер слишком рано. И да, знаешь ли, ты своего папашу знал только по историям, который тебе рассказывал Старк. А я - видел как он умирал. Так что не смей строить из себя потерянную принцессу, тут я явно обхожу тебя по страданиям, - не удерживается Фрэнсис от шпильки, но тут же кладет ладонь на чужое плечо и сжимает чуть крепче, чем нужно.

- Так вот. Ты - не твой отец. Ты не обязан быть для него кем-то, он не обязан тебе тоже - ничем, прости уж за прямоту. Смирись, Роджерс. А хорошая новость в том, что тебе не нужно никому ничего доказывать. Весь этот чертов мир может смотреть на тебя как только захочет, но это не поменяет, что ты Джеймс чёртов Роджерс, и да, ты спас наш чертов мир. Не без моей помощи, конечно. Так что можешь смело забить на него хер, это еще ему нужно доказать, что он достоин такого сына, как наш Роджерс.

Фрэнсис с неприятным смешком отстраняется, тяжело приваливаясь к борту квинджета. Тот приятно греет бок собранным за день теплом, и да, больше всего хочется свернуться и подремать, а не разбираться с тупыми Роджеровскими комплексами, которые он вытащил ну просто нисхуя. И да, пострадать о том, что его бешеная, вспыхнувшая всего на мгновение надежда снова встретиться с отцом рассыпалась в прах. Здешний Бартон не поймет их шуток, не разделит с ним общих воспоминаний, не отобьет их особое, созданное только для них двоих приветствие. Отец словно умирает для Фрэнсиса второй раз, и у него снова нет сил и времени оплакать его как следует. Ему приходится подобрать сопли, хотя бы потому, что если разнюнятся здесь оба, то да, Роджерс и правда может его убить.

Этот Роджерс, не другой.

Потому что Фрэнсис знает, пытаясь защитить себя, он не пощадит никого, а Джеймс тоже - на своей грани терпения.

- И ты не в тотальном одиночестве. Потому что в отличие от тебя я не сидел и не страдал, а искал способ, как до тебя добраться. И уверен, что мы найдем способ вернуться. Если выживем сегодня, конечно, потому что рад за твои супергероические способности, но я третьи сутки на ногах с парой-тройкой часов сна, и боец из меня никакой. Так что предлагаю остаться здесь, ты поделишься со мной своим рационом, а я разрешу тебе поплакаться на моем плече, если ты никому не расскажешь, какую прочувственную речь я тут толкнул, иначе это полностью разрушит мой мускулинный образ. Мне, в отличие от тебя, принцесса Джейми, есть что терять в плане мужественности!

И Фрэнсис сползает по борту, пока не плюхается задницей на примятую квинджетом траву, хлопнув рядом с собой ладонью.

- Так что давай, сначала распрощайся с этой хренью, что у вселенной у нас нет планов, - передразнивает он почти похоже отчаянный, злой голос Роджерса, - не знаю, откуда ты этот бред взял, кто его тебе тут в голову вбил, потому что Фрэнсис Бартон, абсолютно уверен: я сам себе могу все прекрасно спланировать без участия этой дамочки-вселенной.

Отредактировано Francis Barton (14 августа, 2019г. 00:23:43)

+1

13

Кто бы еще сказал, что Джеймс когда-нибудь признает, что Фрэнсис прав. Безумие какое-то, чтобы он да что-то умное… Раз в жизни, конечно, и палка стреляет.
Джеймсу стыдно: за несдержанность, за агрессию, за всю ту слабость, что он разом вывалил, наверное, на самого неподходящего в этом мире человека. Ему стыдно за то, что он позволил увидеть себя хотя бы на миг надломленным, психологически уставшим. Стыдно за собственное отчаяние и все те страшные мысли, что то и дело роились внутри черепушки, не давая покоя обычно поздней ночью, когда во всем Нью-Асгарде гасят свет, и дремавшие до поры демоны выползают из-под кроватей, шкафов, из-за белых ребер и вгрызаются, врываются в рассудок, заполоняя собой все и вся. Джеймс уже забыл, когда он в последний раз засыпал сразу, а не через три-четыре часа после соприкосновения щеки с подушкой, и спал без сновидений.
Давно, наверное.

Он бы даже, наверное, сказал что-то вроде «извини, был неправ», но он — упрямец, как его отец и воспитатель. И пусть «отца» он никогда не видел вживую. Бартону, конечно, было хуже, наверное. На руках у Джеймса никогда и никто не умирал, гибель своих родственников он не застал, это было его преимуществом. А Фрэнсис…Фрэнсис похоронил отца сам, переняв бразды правления оставшейся группкой выживших. Это хуже, намного хуже, Роджерс понимает это. И чувствует что-то вроде уважения и признания: Бартону хватает сил не реветь об этом. Джеймс на его фоне сильно проигрывает.
Роджерс трясет головой, словно бы над ухом летает что-то жужжащие и неприятное, и, все еще чувствуя прикосновение прохладной ладони к плечу, слегка хмурится, обескураженный таким откровением в целом.

Неожиданно, но злость схлынула, уступив место усталости и некой опустошенности. Ощущение все равно не самое радостное, но уже хотя бы не колотит от клокочущей в горле горячечной ярости, какой Роджерс был объят какими-то минутами ранее. Если бы он не знал этого человека, то посчитал бы, что тот прибегнул к какой-то магии или психологической уловке, способной внезапно успокоить, но нет. Фрэнсис просто рассказал все так, как есть, не приукрашивая, не перевирая факты. Только правду. Может, разве что ошибившись в одном: мир Джеймс не спасал. Это сделала Торунн, потому что именно она, рискуя жизнью, рванула в космос.
Но Роджерс все равно слабо усмехается, медленно поводит подбородком влево-вправо и тяжело опускается рядом, прижавшись спиной к металлу.
— Да-да, не бухти, принцесса тебя сейчас спасать будет, — он даже не спорит с прозвищем и откровенной, но такой правильной издевкой, свойственной для них. Подумав, лезет в набедренную сумку, достает оттуда запакованный брикет с каким-то сытным — наверняка сытным — батончиком и бросает его Бартону на колени, мол, на, жуй. И не будет против того, если тот вдруг решит вздремнуть. Через каких-то несколько часов вся их группа должна будет вернуться к квинджету. Потом уйдет какое-то время на то, чтобы либо починить все, что можно, либо на то, чтобы связаться с родной землей и пригнать себе другой транспорт, иначе вернутся домой они не раньше, чем через несколько недель.

Пока Джеймс привычным движением проверяет свое вооружение и вслушивается в окружающую тишину. Проблема другого Роджерса все еще шаталась где-то в чаще. Что если он уже успел столкнуться с кем-нибудь другим? Поймут ли они, что это другой Джеймс, не тот, с которым отправлялись в полет? И, главное, как быстро до них дойдет, что что-то не так, что это — очередной пришелец. Надумают ли они взять его с собой и запереть где-либо или нет? Или решат убить…
Отвратительно липкая мысль о необходимости убийства человека склеивает глотку, заставляя прочистить горло.
— Ты охренеешь, когда увидишь здешние города, — говорит зачем-то, наверное, чтобы просто не думать о насущном, — они вообще ну ни разу не похожи на те, что у нас.

Их серые бетонные коробки, конечно, ни в какое сравнение не пойдут со светлыми небоскребами в окружении тьмы зеленых парков. Джеймсу они нравились, искренне. После однотонных и однотипных пейзажей первое время сходишь с ума и чуть ли не страдаешь от рези в глазах.

+1

14

- И как ты тут только без меня полгода продержался, - фыркает Фрэнсис. Он сползает так, чтобы устроиться на плече Роджерса, недовольным стоном пресекая всякую попытку отодвинуться. Нет, чёрт возьми, Фрэнсис заслужил своё право наконец-то расположиться хоть с каким-то удобством, и да, мнение Роджерса его на этот счёт абсолютно не интересует.

Баточник абсолютно бесвкусен, но это лучше, чем с трудом отловленные крысы или жаренные тараканы, которыми Фрэнсис вынужденно деликатесничал в детстве, поэтому он с благодарной тщательностью пережевывает каждый откушенный кусочек, заранее сожалея о моменте, когда опустевшую обертку придется скатать в плотный комок и машинально спрятать в один из многочисленных карманов, чтобы не оставлять следов. Ни о чем не хочется думать, голос Джеймса почти убаюкивает своей размерной, неуместной для их положения мечтательностью. Фрэнсис успевает пригреться на солнце, которое щедро ласкает эту землю, не изувеченную ядерной зимой, от Роджерса пахнет знакомо, пахнет безопасностью, и да, он очень скоро начинает клевать носом, пусть и старается бороться со сном: несмотря на все свои слова, Фрэнсис не может, не должен оставлять Роджерса разбираться с той бедой, которую вовсе не он привел в этот спокойный, неторопливый мир. Фрэнсис вяло думает, что Роджерс в чем-то прав: они в самом деле чужие здесь, серые, пропыленные даже в своих ярких костюмах и громких словах, привыкшие отхватывать больше, чем им давали откусить, привыкшие выживать, но не жить. Быть может, потому, оставшись без Роджерса на развалинах цивилизации, потеряв Торунн, умчавшуюся в дальние дали, пристроив, как удалось, людей, которые больше не зависели в каждом шаге от заботы и покровительства Бартона; в общем, быть может потому Фрэнсис и бросился в бега - потому что, на самом деле, очень плохо представлял, что делать дальше.

Как что-то создавать, а не сохранять или разрушать.

Этому отец его не учил.

- Ты не о том рассказываешь, Роджерс, - он лениво утыкается локтем в чужой бок и перекатывает голову так, чтобы заглянуть ему в глаза теперь уже снизу вверх. - Расскажи лучше о людях. Что, все девчонки и правда носят платья? Ты хоть познакомился тут с кем-нибудь, бестолочь, или так и стирал, как раньше, руки в мозоли о свой щит и капитанскую подготовку?

Он хмыкает, жмурится лениво, стараясь помнить, что нужно вглядываться и вслушиваться в лес, окружающих их, но внимание ускользает, и остается лишь надеяться на сверхчеловеческий слух Роджерса, на то, что он обставит хоть в чем-то своего двойника.

- Если здесь никогда не было войны... наверное, есть эти... кинотеатры? Ты уже пробовал здешнее мороженое? Отец говорил... - Фрэнсис запинается, понимая, что соскользнуло с языка лишнее, но только вздыхает - не в силах сейчас держать лицо, подтягивает ноющую ногу ближе и нажимает чуть выше раны, стараясь хоть как-то облегчить зудящую, выбивающую из сил боль. - Отец говорил, раньше мороженое делали на настоящем молоке. Типа, то, что мы обычно едим, это как суррогат. Типа, вся наша жизнь суррогат, - Фрэнсис издает сдавленный, кашляющий смешок. - Хотя, знаешь, я передумал, рассказывай дальше про небоскребы, я ведь знаю, как ты помешан на этой архитектуре. Про здания ты явно лучше сможешь рассказать, чем о девчонках или парнях...

+1

15

«С трудом», — думается Джеймсу, и дело было даже не в физической необходимости привыкать к другому миру вокруг, потому что жизнь здесь за рядом особенностей выдавалась куда более беззаботной, чем дома. Дома ты выживаешь. Дома ты живешь по «закону джунглей» и должен вечно помнить о том, что на каждую рыбку найдется да покрупнее. А тут…тут проще. Ту и люди другие, не такие озлобленные и психологически измотанные. Здесь даже тот, кто привык всегда держать ухо востро, так или иначе да забудется, потеряв хотя бы на время бдительность и хватку.
Этот мир серьезно так дает под дых своей приветливостью и мнимой беззащитностью, сбивает с ног.

Основная проблема таилась в отсутствии рядом людей, по-настоящему понимающих, а не тех, кто только показушно кивал головой, мол, да, чувак, со мной было то же самое. Не было, не было «того же самого», хотя на самом деле тот же Сокол в свое время Джеймсу очень даже пришелся по душе. Наверное, сказывался его опыт в ведении дел с подростками разной степени трудности.
Сокол прикольный, этого у него было не отнять.
Когда уезжаешь куда-то, то тосковать начинаешь больше не по знакомым лицам, а по тому, что и как они говорят и думают. Место может быть похожим, но мышление людей подделать нельзя.

— Ой, да пошел ты, — беззлобно шикает Роджерс, поджимает губы и смотрит на Фрэнсиса так, словно тот сморозил откровенную глупость, — сам-то ничего кроме лука в руках не держал, а понтов столько, словно уже успел сменить с десяток девок, а то и не только их.
Фыркнув, на минуту замолкает. Ну нельзя же признаться, что, по факту, Джеймс на самом деле ни с кем толком не познакомился. По крайней мере, в той самой степени, когда дружба должна становится чем-то иным и куда более сложным, хотя, казалось бы, пора бы уже: парню почти семнадцать лет, а он до сих пор смотрит на окружающих людей без пресловутого сексуального интереса. Пока его сверстники охотно и активно зажимаются по углам, познавая самих себя и друг друга, порой даже не особо скрываясь, Роджерс спокойно и тихо созерцает мир и переносит его на бумагу, словно все, что происходит вокруг, его ни в коем случае не касается.
Ему не интересно, правда. По крайней мере не настолько, чтобы без разбора лезть кому-либо под юбку или в штаны, потому что так делают другие. Сложно живется, когда тебе для того, чтобы начать отношения, нужно нечто большее, чем стандартный набор половых органов и всплеск гормонов в организме.

— Чего они здесь только не носят, говоря начистоту, — все-таки продолжает, слегка задумавшись, — порой не отличишь, где мальчик, а где девочка пока в лоб не спросишь. А спросишь — надают по мозгам, потому что любое твое слово, с какими бы мыслями ты его не сказал, может восприниматься как личное оскорбление, посягательство на чужое достоинство и тэдэ и тэпэ, чуть ли не дословная цитата. Мне кажется, здесь поехавших даже больше, чем у нас. Но симпатичные.

Он замечает, как Бартон пытается бороться с сонливостью и, с одной стороны, сейчас бы лучше растормошил его посильнее, не давая уснуть, потому что совершенно не хочет сидеть здесь один, ждать остальных и надеяться, что никакие беды здесь больше не объявятся, а с другой стороны — если Фрэнсис хочет спать, то пусть спит, Джеймс обеспечит ему время, покой и безопасность, если потребуется, потому что он всегда идет на это из чувства чести и долга, что взвалил на себя сам. Он чувствует ответственность и за себя, и за Фрэнсиса, и за остальных, кому так или иначе нужна помощь, и в данный момент ему, устроившемуся у Роджерса под боком, помощь по-настоящему нужна.

— Вкусное, — лаконично отвечает, поведя свободным плечом, — но часть все равно на вкус, как чистая химия.
Когда-нибудь и Бартон попробует мороженое и сходит в кинотеатр, и даже, может быть, посетит зоопарк, это Джеймс почти обещает у себя в голове. Он заслужил увидеть в этой жизни хоть что-то хорошее, все они заслужили. Правильным сейчас кажется обеспечить чужой комфорт после череды ужасных — Джеймс уверен в этом — дней путешествия, а до этого — полгода проблем.
— Да, мне нравится архитектура, это классно, и куда интереснее, чем парней разглядывать, делать мне больше нечего, — Роджерс слегка тушуется, словно его ловят на чем-то не то личном, не то просто странном или даже наказуемым, — обычные они здесь, если ты это хотел услышать.

+1

16

Фрэнсис неумолимо проваливается в сон под чуть смущенный, но все же размеренный рассказ Роджерса. Во сне они занимаются расследованием, пытаясь вычислить, кто перед ними, парень или девушка, и Фрэнсис обыгрывает Роджерса в шести случаях из десяти, после чего они отправляются на шумное чествование победителя и угощением экстра-порцией мороженого, и какой-то чувак из неугаданных обжимается сразу с ними двумя, спрашивает: "А это правда, что вы спасли мир?" и Фрэнсис... выныривает из своих недо-снов, недо-фантазий резко, как по щелчку. Сначала он не сразу понимает, где он, кто он и что с ним: успевает стемнеть, солнце и его теплые, ласковые лучи скрываются за горизонтом, а лес снова окутывает вкрадчивый сумрак, сглаживая яркие цвета до общего серого. Фрэнсис поднимается, опираясь ладонью о колено Роджерса, на которое, кажется, успел сползти во время своего сна, и шепчет еле слышно:

- Почему ты меня не разбудил раньше?

Потому что там, у границы их небольшой прогалины, мелькает знакомый силуэт, и Фрэнсис с Роджерсом едва успевают пригнуть головы, когда над ними в металлический бок квинджета впивается нож. Фрэнсис бросается в сторону, перекатываясь так, чтобы скрыться меж покореженных частей, и тянет свой лук. У их противников преимущества: более темные костюмы, которые сейчас, в сумраке, едва заметны даже острому зрению Фрэнсиса, и возможность занять более удобную позицию.

Фрэнсис находит взглядом ту точку, откуда вылетел нож по его расчетом и, не поднимаясь с колен, натягивает тетиву. Стрела с глухим звуком впивается не в плоть, но в дерево, и Фрэнсис, чертыхаясь, снова меняет свое укрытие, зная, что его двойник провернет тот же фокус. И да, на месте, где только что он стоял, втыкается еще один метательный нож. Вернее, самый обычный, который бы использовать в рукопашной бою, а значит, это Роджерс поделился оружием со своим Бартоном. Фрэнсис едва слышно цыкает себе под нос.

Тем временем, тот, другой Роджерс, вальяжной, совершенно незнакомой Фрэнсису походкой появляется из-за деревьев. Он стоит там, на самой границе, подняв руки с открытыми ладонями и улыбается - широко, почти ласково.

- Эй, Джеймс-второй, - выкликает он, и Фрэнсис против воли взглядом находит чужое горло. Оно кажется совершенно беззащитным сейчас, но Фрэнсис почти уверен, что тот всегда успеет увернуться, поймать наконечник в считанном дюйме от кожи и сломать древко; но сладкая надежда вынуждает чуть сместиться, подбираясь ближе. - Нам нечего делить, парень. Если ты отдашь своего Бартона, мы не тронем тебя - и даже уберемся обратно.

Фрэнсис проглатывает комок в горле. Его прошибает страхом: он-то почти уверен, что Роджерс лжет, что все это большая, наглая провокация, но его Джеймс может и поверить, верно? Его Джеймс слишком доверчив порой, ведется на каждую шутку, на каждую остроту, и разве не захочет он избавиться от надоевшего балласта и остаться здесь, со свеженайденным отцом, без шлейфа проблем, тянущимся за Бартоном-младшим?..

- Мы неправильно начали. Этот твой Бартон ввалился в наш мир, напал на меня, на моих друзей. Мы просто защищались. А потом он украл транспортатор и сбежал. Мы просто вернем его, переместимся назад, а Бартон... сам понимаешь, должен будет поплатиться за свои преступления. Убийц нужно судить по закону. Не знаю, что он там тебе насочинял, но лет пять тюремного срока ему точно грозит перед возвращением домой.

Фрэнсис вжимается в прогорклую, измазанную сажей землю.

Ложь, ложь, ложь. Этот Роджерс врёт так же легко, как дышит, и если его Роджерс купится на эту ложь, если он поднимет голову, то другой Бартон - выстрелит не колеблясь. Никаких мирных переговоров здесь. Никакой честности и открытости быть не может. "Сиди и молчи, сиди и молчи", - отчаянно думает Фрэнсис, словно может передать мысль прямиком в чужой разум, будто Роджерс послушается его, даже услышав.

+1

17

«Потому что не успел», — хочется уже ответить все тем же шепотом, но в этом и без того нет никакого смысла. Действуя на выработанных с годами рефлексах, Джеймс находит укрытие за обломками их транспортного средства и только вслушивается в шорох травы, сминаемой тяжелыми ботинками своего двойника. И если его хотя бы слышно, то мягкая и плавная — хищническая — походка Бартона не улавливается в тишине, так что полагаться приходится только на везение и попытку предугадать чужие действия. Впрочем, пытаться предугадать Фрэнсиса в любой его ипостаси, все равно что пытаться просчитать комбинацию в покере — удача приходит с годами и огромным опытом, а ни того, ни, в принципе, другого у Джеймса нет.
И его Бартон все-таки отличается от другого, хотя бы отсутствием повышенной жажды крови.

Им нечего делить, в этом Роджерс прав, равно как и в том, что это его — настоящего Роджерса — Бартон, и уж кого-кого, а его-то никто никому отдавать не собирается. Джеймс ловит испуганный взгляд стрелка из соседнего укрытия, крепко вжимается грудью в землю и чувствует практически обиду: неужели он подумал, что его так легко сдадут?
Джеймс, может, и доверчивый, но он — сын своего отца, пусть и знает его только по чужим рассказам, но даже так становилось понятно, что тот скорее грудью на амбразуру полезет, нежели выдаст своих на растерзание врагу, а прямо перед ними сейчас самый настоящий враг, пусть и выглядит он поразительно похоже на них самих. Поэтому сидит и молчит, не поднимая головы, и только осмысливает ситуацию, пытаясь анализировать.

Он знает, что эти двое врут хотя бы потому, что выбраться отсюда ныне невозможно, иначе Фрэнсис уже давно предложил бы Джеймсу наконец-то вернуться домой, а этого не произошло. Значит, загадочный «транспортатор» либо сломан, либо просто находится не у Бартона в руках. Конечно, они могут пытаться давить на чужое незнание, но тут уже жестко промахнулись, а Джеймс просто не из тех, кто выдавал бы желаемое за действительное: пленника никто никуда не отпустит.
Долгая тюремная пятилетка вполне может превратиться в натуральный кошмар длинною в жизнь, потому что от этой парочки садизмом несет за версту. Джеймс старается лишний раз не думать, чем же им мог приглянуться Бартон кроме своей смазливой мордашки, хотя бы потому, что от этой самой мордашки может в скором времени просто ничего не остаться. На сколько его хватит?
Как долго тот протянет, переживая пытки одну за одной? Фрэнсис не суперсолдат. Его тело не восстанавливается: утраченные конечности заново не отрастают, порезы затягиваются уродливыми шрамами, а порог выносливости куда ниже, чем у того же Роджерса.

По логике этих ребят им бы забрать Джеймса. А что? С тем и поиграться интереснее, коль времени больше, но Бартон слабее, а значит — менее опасен. Джеймс выдыхает через нос.
«Крысы…»
Нападают стаями на слабых.

Он смотрит на брошенный в их сторону нож с явным намерением его забрать себе и заработать некоторое преимущество в открытом бою, а ведь бой все равно будет: вечно скрываться и прятаться они не смогут. Когда на точку сбора смогут вернуться остальные, не ясно, значит, сражаться им придется своими силами, не дожидаясь подмоги со стороны. Двойники играют с ними, дают передышку и не нападают сразу в лоб, но эта минута мнимого спокойствия и лживого дружелюбия рано или поздно кончится. Надо начинать действовать сейчас.

Джеймс отстегивает от бедра сумку с оставшимся пайком, крепко ее сворачивает и, прикинув, резко бросает ее в сторону. Не-Роджерс предсказуемо ведется на уловку, как и ожидалось, и отвлекается, теряя из поля своего зрения укрытие Джеймса, что дает последнему время, чтобы рвануть за обломки, где ранее прятался Бартон, в противоположную от броска сторону. В несколько шагов преодолев расстояние, Джеймс быстро выхватывает из земли армейский нож и даже успевает добраться до очередного крупного обломка, за которым можно временно спрятаться, но дергается в последний момент, совершенно неосторожно соскальзывая за укрытие: другой Бартон, в отличие от своего друга, на простую уловку так просто не повелся и, видимо, отыскав у себя еще один нож, метнул его в перемещающийся силуэт Джеймса.
Правое плечо чуть выше локтя прошило болью, нож, точно в теплое масло, мягко вошел в открытый участок кожи, не скрытый костюмом. Джеймс жмурится и кусает губы едва ли не до крови, чтобы просто не застонать, обхватывает прохладную рукоять пальцами и выдергивает сталь из тела, резко прижимаясь спиной к укрытию и судорожно выдыхая через рот, стараясь не издавать лишних звуков.

Что ж, если у Фрэнсиса закончатся ножи, то он не сможет больше сражаться на расстоянии, а, значит, будет вынужден вступать в рукопашную, где у него куда меньше возможностей, чем в стрельбе. Это дает хотя бы крохотную, но все-таки возможность получить преимущество и хоть как-нибудь сравняться.

+1

18

В этот момент Фрэнсис почти готов обнять своего Роджерса и расцеловать за сообразительность и умение сидеть, поджав хвост. Но приходится быстро передумать, не до того сейчас. Он еще пытается сбить нож в полете, но стрела умудряется разминуться с клинком в считанных долях дюйма, заставляя Фрэнсиса зашипеть от недовольства собой и сдерживать ругательства, когда нож достигает все-таки цели. Хорошая новость: Роджерс восстановится, он почти многоразовый, о чем Фрэнсис постоянно забывает. Плохая новость - они спалились, оба, и Фрэнсис спалился еще и до одури бесполезно. Следующий нож - конечно, блядь, свистит в его сторону, и Фрэнсис давит вскрик, потому что поврежденная конечность мешает увернуться. Нож, к счастью, не из вибраниума, а цель его все же находится подальше, чем Роджерс, поэтому он соскальзывает на излете по плотным ремням, которые удерживают колчан, не давая осознать, что попади тот в цель, и мучиться на это свете больше бы не пришлось.

Фрэнсис судорожно пытается вспомнить, сколько ножей мог носить при себе Роджерс. Четыре? Пять? Его обтягивающая форма оставляла еще меньше места для воображения, чем прикид Джеймса, и все же даже в таком виде боезапас сложно было просчитать.

Фрэнсис небрежно выцеливает Роджерса, больше отвлекая его от своего, раненого, чем рассчитывая причинить настоящий вред, даже не отслеживает результат выстрела, и тут же накладывает на тетиву вторую стрелу, которая вот точно уходит в молоко. Он снова ныряет вниз, проклиная собственную неловкость, усталость, бесполезность. Он лишь надеется, что второму Бартону ничуть не лучше, что тот, провалявшись в отключке, тоже соображает не слишком быстро. Фрэнсис быстро и как-то обреченно оглядывается: деревья слишком далеко, не подобраться безопасно, не выбрать такую же выжидающую позицию, как другой, прикрывая своего Роджерса. Не нужно было спать. Не нужно было расслабляться. Они могли сами устроить засаду, а не лежать и фантазировать о мире, до которого уже не доберутся.

- Эй, Роджерс! - кричит Фрэнсис, поднимая над головой лук. - Я здесь!

Он надеется, что у Джеймса есть какой-нибудь план, он надеется, что тот сможет подобраться поближе, пока на Фрэнсиса переводят тяжелый взгляд абсолютно сумасшедших голубых глаз. Нет, с такого расстояния Фрэнсис не видит цвета, но он прекрасно их запомнил. На отлично, как самый чудовищный урок в своей жизни, потому что в прошлый раз - он пошел навстречу другу, отбросив всякие свои привычно-параноидальные мысли. В прошлый раз Фрэнсис подставился, и вот они оказались здесь.

- Стой на месте, - шипит Фрэнсис. В другой руке, свободной, крепко зажат подобранный нож, и острое лезвие царапает горло. - Стой на месте. Я же знаю, чего ты хочешь, Роджерс. Ты хочешь поиграть.

Это блеф, грязный блеф, потому что Фрэнсис едва сдерживает дрожь в пальцах, потому что ему до одури не хочется умирать.

Но он надеется только, что Роджерс замешкается, задумается, замедлится хоть ненамного, и у другого, своего Джемса, получится хоть что-то сделать. У него появится выкупленное время. Это доверие абсолютно безрассудно, Фрэнсис привык всю жизнь полагаться только на себя, привык всех прятать за своей спиной, а не полагаться вот так, без тени сомнений, или, по крайней мере, заталкивая их как можно глубже. И все, быть может, сложилось бы хорошо, столкнись они с одним только Роджерсом. Потому что Фрэнсис забывает о своей очень, очень важной черте.

О патологической ревнивости.

О нежелании делиться своим.

Поэтому следующий нож, конечно, тот, другой, Фрэнсис, бросает без цели промазать.

+1

19

Плечо ноет, но это меньшее из бед, разом свалившихся на голову. Две из этих бед сейчас медленно наступали, забрасывая ножами снова и снова. Сначала они задели Джеймса, потом так или иначе попадут в Фрэнсиса, а там и забрать его попытаются. Роджерс не мог этого допустить, просто не смел.
Третья беда сейчас с покалеченной ногой пыталась отстреливаться, благо, что лук был на месте, стрелы — тоже, а если они понадобятся, то можно было что-нибудь поискать в квинджете. Вдруг Клинт оставил парочку своих боеприпасов на всякий случай? Не факт, конечно, но вдруг…

Бартон отвлекает их, ерзает перед самым носом и мешает сосредоточиться на другой цели, которую надо бы устранить как можно быстрее. Они убьют его — Роджерса — и заберут Бартона с собой, а там эту светлую макушку уже никто и никогда не увидит больше. Эта мысль подстегивает, заставляет кровь в жилах закипать от волны адреналина, а сердце колотиться с такой силой, что оно ощущается в горле.
Джеймс прикрывает глаза, глубоко вдыхает через нос и выдыхает ртом, выравнивая сердцебиение и успокаивая рой мыслей в голове. Ему нужно придумать, что делать с тем временем, что старательно выцеливает ему Фрэнсис, правильно им распорядиться и максимально вложиться в первый же удар, который должен дать ему форму, им фору.
Они должны выбраться отсюда. Вдвоем.
И для этого приходится вспоминать все, чему когда-либо в жизни учили, вспоминать и переделывать на свой лад в подобной ситуации.

Вот только Фрэнсис действует слишком опрометчиво, слишком неожиданно, настолько, что даже сам Джеймс на секунду впадает в ступор, не понимая, к чему клонит Бартон и чего добивается. Но другой Роджерс со своими этими щупальцами на груди тормозит, совершенно по-звериному втягивает носом воздух и сверкает глазами так, что Джеймсу становится по-настоящему жутко от созерцания такого себя. Это не он, ни разу не он вообще, и Джеймс не может представить, что же должно происходить у этой версии в жизни, чтобы превратиться в маньяка и психопата.
Но что-то определенно пошло не так, поэтому эти психопаты теперь охотятся за людьми из других вселенных.

Роджерс-младший уже думает обойти противника с другой стороны по мере возможности, пока он отвлечен, даже ударить со спины, каким бы низким и подлым этот удар не был. Фрэнсис рискует жизнью, рискует собственной, блядь, шкурой, чтобы он сделал уже хоть что-нибудь! И Джеймс сделал бы! Он уже даже двинулся в сторону другого Роджерса, но все Бартоны настолько невыносимы во всех вселенных или избранные?

Этот не промахивается, всем своим видом говорит, что он не промахивается, никогда. И, наверное, на то, чтобы обогнать по скорости полет брошенного ножа, Джеймсу приходится подключить все свои внутренние ресурсы: разом сообразить, изменить траекторию своего бега и максимально ускориться, потому что Бартон с ножом у горла грозится получить в своем теле лишнюю дырку, которую при всем своем желании залечить будет уже невозможно.
Кровь заливает глаза, буквально. Льется по ве́кам, стекает по подбородку и пачкает шею, но это — мелочи по сравнению с тем, что Роджерс успел. Он, чертов ублюдок, успел, успел со всей силы влететь в Фрэнсиса, обхватывая его и откатываясь с ним в сторону под разочарованный вой двойника. Или обоих двойников, Джеймс уже не слышит и не разбирает. Буквально не слышит за шумом крови в ушах.

Он не спрашивает, цел ли лучник. Он знает, что удар принял на себя и только чудом лезвие прошло по касательной, не отрезав ничего, кроме кусочка кожи и, возможно, пряди волос. Рывок вверх, прикрывая товарища собой, потому что он — щит, он — укрытие, которое будет стоять до тех пор, пока это необходимо. Метнуть щит в опешившего Фрэнсиса, сбивая того с ног силой броска.
Извернуться, перешагнув через своего опрокинутого Бартона, принять удар меча из вибраниума, уловив тонкий звон от соприкосновения с покоренной энергией, принявшей жесткую форму.
— Отдай его нам, Роджерс! — рычит другой Джеймс, пытаясь задавить собственным весом, — Не заставляй нас повторять!

Коротко утирая кровь с лица, он сплевывает под ноги, кусая сухую губу:
— Свое не отдам. Попробуй отнять!

+1

20

Его план работает - секунду или две, а после Фрэнсиса сбивает с ног ураган имени Джеймса Роджерса, и он едва успевает сгруппироваться, чтобы не сломать себе все оставшиеся кости. Только вбитая на уровне инстинктов сноровка помогает перекатиться, вновь поднимаясь если не на ноги, то хотя бы на колени. Где-то над его головой сталкиваются, высекая искры, два Роджерса, и Фрэнсис, не давая себе времени на раздумья, бросается под ноги тому, второму, получая, конечно, тяжелым сапогом поддых, но выгадывая своему Джеймсу еще мгновение или два. Большего сделать не получается, потому что на него налетает второй Бартон, у которого наконец-то кончились стрелы.

У него совершенно зверское, перекошенное от ярости лицо, разбитые в кровь губы и ссаженная скула: кажется, тому, второму Роджерсу не пришлась по вкусу обнаруженная в лесу находка и на ней он выместил всю свою злость. Фрэнсису жалко Бартона - до мгновения, как он крепко сжимает бедрами его бока, прижимая к земле всем весом, и Фрэнсис едва успевает выставить руки, чтобы поймать чужой замах, останавливая наконечник сломанной стрелы у самого лица.

- Сдохни уже, - еле слышно выдыхает Бартон, и в этом мысли они едины, только Фрэнсис не может позволить себе тратить дыхание. Он не может бросить быстрого взгляда в сторону, не может помочь Джеймсу, которому едва ли приходится легче. Весь мир его сужается до иззубренного (такое тяжелее извлечь из тела, лишь вырезать с куском плоти) наконечника, и Фрэнсис напрягает все силы, чтобы удерживать его в расстоянии хотя бы дюйма от своего глаза. Другой Бартон давит на их сплетенные руки, и уже понимая, что тот сейчас пересилит, Фрэнсис медленно улыбается и шепчет на грани слуха:

- Знаешь. Твой Роджерс. Сказал, что ты. Ему надоел. И что он заменит тебя. Мной.

Лицо Бартона меняется. На мгновение на нем проскальзывает беззащитное, совершенно разбитое выражение, он верит в эту очевидную ложь, как его двойник поверил бы тоже, и Фрэнсис выхватывает эту долю секунду, чтобы, подобрав под себя здоровую ногу, подкинуть его на своих бедрах, смещая центр тяжести. Они, наконец перекатываются так, что Фрэнсису удается разбить эти смертельные для него объятия, и он ныряет вперед, чтобы подцепить самыми кончиками пальцев вонзившийся чуть поодаль в землю нож. Как раз вовремя, потому что Бартон снова бросается навстречу, кажется, окончательно обезумевший, с каким-то неприятным, резким воплем, и Фрэнсис падает на спину, выставляя перед собой нож.

Бартон замирает.

Фрэнсис, еще толком не понимая, что происходит, сбрасывает с шеи ослабевшие его руки, и только тогда видит, как на губах того медленно начинает пузыриться кровь. Вместо слов Бартон хрипит, и Фрэнсис на заднице пытается отползти в сторону, потому что его сердце сжимает рука холодного, липкого страха. Бартон тянется за ним, но спустя еще один тяжелый, вышедший через силу вдох, его глаза стекленеют, а тело, вздрогнув в последний раз, замирает.

Бартон мёрт.

Фрэнсис осознает это резко, рывком, и нож выпадает из его окровавленных рук.

Чёрт.

Чёрт.

Чёрт!..

+1


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » hello, welcome home [marvel]


Ролевые форумы RoleBB © 2016-2019. Создать форум бесплатно