"
tell me the story bro

    quentin beck: Самая быстрая рука на диком форуме
    loki laufeyson: Как на счет устроить битву за это звание?
    steve rogers: а можно мы закрепим звание лучшего передергивателя за мной и успокоимся?

    thor odinson: поехать с маман на халяву на концерт Киркорова в Ледовый считаю это везение уровень 100
    loki laufeyson: ух, это даже прикольно
    Когда Киркоров это уже ностальгия

    quentin beck: Возле того офиса, где всегда пахло пивом уже вторую неделю пахнет валерьянкой.
    Я за них переживаю.

    james rogers: ты красишь губы гуталином, ты обожаешь черный цвет?
    francis barton: ты будешь мертвая принцесса, а я твой верный пёс (;
    loki laufeyson: Это такие сейчас ролевые игры в моде, да?
    james rogers: Батя и его внезапные появления.

    quentin beck: Вчера же проходили линейки у школоты.
    Так вот иду я на работу весь такой офисный планктон — рубашка, брюки и кроссовки, с рюкзаком, а рядом с офисом школа без двора — ради них перекрыли проезжую часть и на ней проводят линейку.
    Меня за рукав хватает тётка и так:
    — Ты с какого класса?
    У меня паника, она меня ТЯНЕТ В ТОЛПУ ЗАСТАВЛЯЮТ УЧИТСЯ.
    — МНЕ 22 Я ТУТ РАБОТАЮ МОЖНО НЕНАДО

    leonard snart: встаешь утром с целым списком дел
    в обед думаешь "я все успею"
    ближе к вечеру начинаешь сомневаться, ибо из 20 пунктов сделан только 1

    stephen strange: Спрашиваю у сестры, что готовить. А у нее вечно: то веганские бутерботы, то сопеканка...
    james rogers: А они ведут войну с десептиколой?

    james rogers: В одном чате обосновать возможность мужской беременности.
    Во втором обсудить эволюцию и геном человека. Важно! Чаты не перепутать.

    quentin beck: Всю ночь во сне чинил промышленный насос, устал как тварь
    А теперь видите ли надо на обычную работу ехать
    И чем вас мой приснившийся насос не устроил?

    stephen strange: Рабочее настроение: встать под вытяжку с криком "засоси меня отсюда"
    Мистер Доктор: беспалевно открываю портал в вытяжке, шоб съебаться

    quentin beck: Я победил продавца-консультанта ив роше
    Прокачаюсь и пойду на консультанта лаша
    А потом рейд на консультанта Снежной Королевы

    quentin beck: Иду хавать, голодный как тварь.
    И вот поворачиваю голову, а там посреди двора мертвый голубь
    И я так
    ...
    МОЗГ, НЕТ
    МЫ НЕ БУДЕМ ЭТО ЕСТЬ

    quentin beck: Для одного альта гуглишь про обрезание
    Для другого смотришь передачу Елены Малышевой

    Так и живём

[ нужные ]
"
looking for...
Их разыскивают:
некромантией не занимаемся,
поэтому платим только за живых
снискали славу:
теперь мама будет
гордиться вами ещё больше
"
winning players
Миррор просыпается от долгого сна и провожает зиму. Наслаждайтесь красотой, хорошей вам недели, отличных игр и соигроков. Мы вас любим ♥

новости #26 [new]

что новенького?

удаления [17.08]

поджарим ваши задницы

челлендж #6

Spirit inside

В нашем замке с новостями туго
их обычно только две —
рассвело да стемнело
&
"
very interesting

Mirrorcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » hello, welcome home [marvel]


hello, welcome home [marvel]

Сообщений 21 страница 40 из 42

21

Это похоже больше на бой с собственной тенью: другой Роджерс не только обладает той же силой, что и неповторимый оригинал [насколько это теперь возможно в условиях существования параллельных миров], но и пользуется теми же приемами и движениями с той лишь разницей, что в руках у него не щит, а тяжелый меч, с каждым ударом высекающий искры и выжимающий силы из уставших и напряженных мышц.
Этот Роджерс звереет на глазах, наносит совершенно дикие, яростные удары и совершенно не оставляет возможности атаковать, вынуждая временами уходить в глухую оборону. Колени начинают мелко дрожать, создается впечатление, будто подошвы сапог постепенно уходят в землю, словно Джеймса вколачивают на манер гвоздя в доску. Костяшки пальцев белеют: настолько сильно приходится стискивать пальцы в кулаках и удерживаться, удерживать чертову руку с развернутым щитом, искрящим от каждого последующего удара.

Драться с самим собой, это постоянно искать лазейки в собственной тактике, смотреть со стороны на свои же приемы и предугадывать возможные маневры. Драться с самим собой, все равно, что пялиться в сраное зеркало и надеяться, что отражение на миг тормознет или запутается, но этого раз за разом просто не происходит. Потому что это — зеркало. И если это не зеркало из какого-нибудь фильма про паранормальщину, то затупа со стороны себя по ту сторону стекла можно просто не ожидать.
Другой Роджерс читает его, словно открытую книгу, размеренно переворачивая страницу за страницей, и, кажется, даже не сбивает дыхание. Это злит, это раздражает. Нет, это выводит из себя. Для Джеймса одолеть своего двойника — уже дело принципа, но тот кажется настолько идеальным и подкованным в боях, что приходится подключать огромную силу воли и самообладание, чтобы тупо не налажать и не пропустить рубящий удар куда-нибудь в шею.

Возня на заднем плане, сопровождающаяся руганью, хотя бы позволяет думать, что его Фрэнсис еще не успел протянуть ноги. У них есть еще шансы. Маленькие, но все-таки шансы вытащить свои задницы из дерьма и выбраться живыми. Это глупо, наверное, верить во что-то хорошее даже тогда, когда вокруг творится беспросветный мрак. Наверняка кто-то ведь скажет, что глупо. Скажет, что бесполезно, странно и по-детски. Но Джеймс верит. Просто верит, и только эта вера порой и заставляет его держаться на ногах. Вера и человек за спиной, борющийся за свою жизнь уже не в первой «реальности». Его он не должен подвести. Не имеет права.

Ни единого права не имеет.

Когда двойник, отшатнувшись, вдруг оборачивается, теряя к Джеймсу всякий интерес, он не понимает, что происходит, только устало оборачивается через плечо, наблюдая за тем, как в едином клубке из темных одежд и светлых волос сцепились двое. Вот только один — захлебывается хрипом и кровью. Во всей это мешанине Роджерс не может понять, кто именно с пеной выплевывает из себя жизнь, и только шокированные, откровенно напуганные глаза его Бартона расставляют все точки над «i». Если бы расклад был другой, в глазах отражалось бы мрачное торжество ревности и свершившейся мести.
Но все иначе. Другой он бросается вперед, замахиваясь мечом, не то в глухой ярости, не то в болезненной горечи утраты. Тошнотворно отвратительные отношения, где один искренне хочет прирезать другого, но почему-то не делает этого. Что-то заставляло оставаться рядом все это время и не любить, нет, просто терпеть и мечтать о том дне, когда второй все-таки сдохнет, а труп его навечно будет погребен в землю. Но когда смерть приходит, приходит и ужасное осознание собственной привязанности.

Другой Роджерс уже не сдерживается, кричит в голос, намереваясь убить Фрэнсиса, уже не забрать с собой. Ему не интересны игры, больше не интересны пытки и все те «удовольствия», что они вдвоем приготовили для него, потому что второго больше нет. И теперь ему интересна только чужая смерть, смерть убийцы.

Джеймс проклинает рефлексы, проклинает отключившуюся трезвость ума, но, пересекая расстояние между ним и едва ли не ползущим в сторону Фрэнсиса Роджерсом, рывком тащит его на себя и крепко обхватывает голову, удивительно холодно в сложившейся ситуации.

Хруст чужой шеи он будет слышать во снах всю оставшуюся жизнь.

Ладони дрожат уже откровенно, быстро и сильно, а к горлу подкатывает тошнота, поэтому Джеймс, отшатываясь от еще горячего тела, прижимает руки ко рту, зажимая его. То, что он сделал, что они сделали, совершенно не укладывается в голове, рушит устоявшиеся правила и наводит такой хаос, что по спине пробегаются мурашки.

Это была первая смерть на его руках. Пришедшая его руками.
— Что я наделал? — шепчет едва слышно.

+1

22

Фрэнсиса бьет дрожь. Его не тошнит только потому, что нечем.

И все же он находит в себе силы подняться на трясущихся ногах, и сначала склониться над своим двойником, заглядывая в расслабленное, отрешенное лицо, теперь еще больше походившее на его собственное. Пульс. Мёрт. Следующие несколько шагов: Роджерс. Пальцы снова находят ниточку затихающего пульса. Мёртв. Обмяк совершенно неестественно, со свернутой набок под невозможным углом головой, и Фрэнсиса прошивает холодным потом при мысли, сколько же в его Роджерсе силы, что он сумел справиться со своим отзеркаленным чудовищем.

Роджерс.

Фрэнсис заставляет себя преодолеть оставшееся расстояние и тяжело опускает ладони на ссутуленные, поднятые в каком-то бессильном жесте, плечи.

- Эй, Роджерс. Роджерс. Джеймс. Посмотри на меня.

Его лицо залито высыхающей кровью: царапина на лбу от ножа успевает затянуться; короткие волосы слиплись от пота, потемнели еще больше. Взгляд блуждает почти бессмысленно, пока Фрэнсис не сжимает ладони крепче, привлекая к себе внимание. Фрэнсис думает: "это все моя вина". Если бы он не отправился скакать по мирам в какой-то глупой надежде все исправить, если бы он не привел двойников сюда, если бы он мог идти быстрее, если бы он... Фрэнсис закусывает губы, сдерживая беспомощный скулеж, потому что сейчас кто-то из них двоих должен позаботиться о другом. И пусть всегда это был Роджерс, вытаскивающий из-под завалов, закрывающий щитом и своим телом, сейчас Фрэнсис должен принять удар на себя.

- Он бы убил меня. Слышишь? Ты бы не смог его остановить. Или он, или я. Ты спас мне жизнь.

Тут нужна шутка, острота, привычное зубоскальство, чтобы привести Роджерса в чувство, стереть это оторопелое, убитое выражение с его лица, но Фрэнсис просто не может сейчас найти нужных слов, обидных или смешных, потому что он сам только что отнял человеческую жизнь, да, садиста и поехавшего убийцы, но не ему было решать, разве нет? Не Фрэнсис должен был решать, где и когда прервется чужое существование, он герой, чёрт возьми, блядь, он защищать должен, а не убивать. Отец не готовил его к этому, для них, в мире машин, человеческая жизнь была высшей ценностью, Фрэнсис с оторопью смотрел фильмы прошлого, где люди выкашивали друг друга из зависти, ревности, ради благ; и теперь он оказался таким же животным, на одних инстинктах, недостойный. Отец был бы разочарован.

Фрэнсис сам не замечает, как обнимает Роджерса крепче, стирая всякое расстояние между ними, вжимаясь в его живое тело. Ему самому поддержка нужна не меньше. Ему самому трудно дышать.

- Мы убили их. Блядь, мы их убили, - чуть слышно произносит Фрэнсис, и прозвучав вслух, эти слова давят еще сильнее. Он прижимается лбом к чужому лбу, мешая высвободиться, отодвинуться, сковывая собой, словно стоит им отодвинуться друг от друга, и случится что-то еще более ужасное. И Фрэнсис не выдерживает, всхлипывает, как девчонка, несмотря на все уверения в том, что он должен быть сильным, хей, он может держать удар, он уже встречал смерть, пусть и не вот так, став ее проводником, он должен подставить плечо, а не требовать утешения самому. Но страх и отвращение к самому себе смывают все выставленные барьеры.

- Это я во всем виноват, - упавшим голосом говорит Фрэнсис. - Если бы не я.

+1

23

Он никогда не убивал людей.

Неприкосновенность человеческой жизни — негласное правило их мира, в котором от былого величия Человечества остались жалкие крохи, пытающиеся спрятаться в глубинах канализации, пещерах и старых развалинах некогда жилых городов. Он убивал роботов, дронов Альтрона, без жалости и лишней мысли, потому что роботы — гора металла с электронной начинкой. У них нет живых сердец, нет настоящего сознания, личностей нет.
У них была программа, но не было мотивов, целей и по-человечески изменчивых эмоций.

Джеймс не убивал людей, потому что за него это делали машины. Джеймс не убивал людей, потому что не ему решать кому жить, а кому умереть, он не судья и не вершитель чужих судеб. Он не имел и не имеет права.
Но он убил.
Убил своими руками. Прямо сейчас, на этом самом месте, этими самыми…

Ладони опускаются на плечи практически непосильным грузом, Джеймс вздрагивает, отрывает взгляд от собственных рук и неуверенно, почти боязливо поднимает его на лицо Фрэнсиса, прямо в его глубокие и не менее опустошенные глаза. С огромным трудом пытается не смотреть по сторонам, не ловить то и дело тела на периферии зрения и не думать о том, что еще какие-то минуты назад в этих людях теплилась жизнь, они ходили, говорили, возможно, чувствовали что-то кроме ненависти и жажды убийства.
Но они мертвы. Убиты.  У Б И Т Ы. Зарезаны и изломаны, бледными куклами втоптаны в землю.
Фрэнсис говорит что-то, зовет по имени, не дает отвернуться и заставляет концентрировать свое внимание только на нем, только на нем одном и его голосе, доходящем до Джеймса словно сквозь толщу ледяной воды. Он зовет его по имени, не по фамилии, не какой-нибудь «принцессой». По имени. Не издевательски, не опасно, даже без усмешки. Так, как сам же практически никогда не звал, и с Роджерса буквально лавиной спадает оцепенение и нервная дрожь, сменяясь каким-то отстраненным смущением. Его Фрэнсис рядом. Язва и постоянный раздражитель, сейчас единственной, кто по-настоящему рядом, кто понимает его, кто разделяет все с ним ровно напополам.

Он слышит и скованно кивает, почти бездумно, но все-таки слышит. Осознает. Кажется, даже перестает дышать.

Обнимает в ответ, крепко стискивая ткань одежды на спине, то ли не желая, то ли просто боясь отпустить. В первый миг, конечно, медлит, неуверенно касаясь ладонями лопаток, но не теперь, когда коротко прижимается щекой к чужому виску и чуть ли не так слышит стук сердца о ребра. То ли его, то ли Бартона. Уже не разберешь.
Запоздалая мысль о том, что же теперь будет с ними, не с Джеймсом, не с Фрэнсисом, а именно с ними. Они взяли в свои руки чужие жизни, изъявили свою волю. Но они был вынуждены, у них не оставалось банального выбора. Или они, или их. Он спас жизнь. Ему спасли жизнь. В обмен на чужие. Так — честно, но правильно ли?

Сейчас они — два испуганных ребенка, жмущихся друг к другу в попытках найти тепло, утешение и убежище от гнетущего ощущения, металлического запаха крови в воздухе и влажной земли. Джеймс, не открывая глаз, наощупь стирает со скулы Фрэнсиса след крови, не его крови, будто бы этот жест способен стереть всю ту черноту, что останется на руках даже после того, как все багряное будет смыто с кожи. Будто бы это вообще может помочь, но только так, не в силах сказать хоть слово, Роджерс пытается показать одну единственную мысль: он рядом. Как тогда, когда доставал из-под обломков. Как тогда, когда перевязывал и свои, и чужие ранения. Как и сегодня.
— Да брось… — все-таки выдавливает, не узнает собственный разом севший голос, — если бы у меня был план, если бы я их увидел раньше, если бы я сделал хоть что-нибудь, чтобы этого не… Не важно. Это просто случилось, Фрэнсис. Он бы убил тебя.
Положив одну ладонь на плечо, а второй совершенно неосознанно зарывшись в волосы на затылке в попытке успокоить и отогнать все ужасы, Джеймс снова смотрит в глаза, запирая на замок собственные чувства, с которыми он обязательно разберется, но чуточку позже, наверное, где-нибудь у себя в комнате, где никто, кроме, возможно, какого-нибудь ИИ не будет знать, что с ним происходит.

Он пытается быть сильным за них двоих, потому что кто, если не он. Бартон устал и измотан сильнее, ему не надо взваливать на себя еще и эту ношу.
Джеймс пытается убедить себя в том, что все произошедшее — неизбежность. Попытаться в самовнушение. Отсрочить самоистязание.
— В этом ты не можешь быть виноват, — он и не виноват. Джеймс его ни капли не винит, правда. Никогда бы не винил. — Нам нужно только встать и отнести тела подальше в лес. Не хочу, чтобы…чтобы кто-нибудь знал, хорошо?

+1

24

Да. Роджерс прав. Никто не должен узнать о том, что здесь случилось. Фрэнсис неловко, нехотя отстраняется: странным образом прежде столь важное личное пространство поначалу кажется лишним, неуместным, словно попытка выйти в открытый космос без скафандра, но уже через мгновение, когда Фрэнсис оглядывается по сторонам, отступая на пару шагов, вновь увеличивая расстояние между ним и Роджерсом, неясное оцепенение спадает. Они что, и правда тут обнимались как две девчонки? Эта мысль отрезвляет, помогает собраться, как резкая пощечина.

Джеймс смотрит на него этим своим взглядом, словно и правда рассчитывает спрятать тела в лесу.

Фрэнсис переводит глаза на Бартона, под телом которого тёмная густая кровь впитывалась в землю.  На потрепанный квинджет. Морщится, как от боли, и качает головой.

- План такой, - говорит он тоном куда более уверенным, но все еще немного хриплым. Откашливается и продолжает. – В квинджете остался боезапас. Мы взорвем его, чтобы скрыть всё это, - Фрэнсис широким жестом обводит прогалину. – Тела закопаем в лесу. Сами умоемся, попробуем привести себя в порядок. Когда за нами придут, скажешь, что я напал на тебя. Был слишком ошарашен переходом. Надеюсь, прокатит, и никто не станет рыть дальше. Позаботимся, чтобы твой папочка не отшлепал тебя по возвращении.

Фрэнсис закусывает нижнюю губу и обходит почти-свое-собственное тело, останавливаясь у головы и подавая знак Роджерсу. Его самого мутит до одури. Ни в одном из фильмов в отцовской коллекции ничего подобного хорошим парням делать не приходилось.  Все как-то заканчивалось взрывом, или темным экраном, или поцелуем главных героев – в общем, никто не говорил, что тебе придется собственноручно закапывать тела своих врагов. Впрочем, сейчас это почти воспринимается справедливым наказанием, искуплением, пока они по очереди относят тяжелые, кажется, словно уже начинающие костенеть тела глубже в лес, а потом Роджерс приносит из квинджета саперную лопатку, и они вдвоем, чередуясь, роят яму метра два глубиной. Фрэнсис, вспотев окончательно, избавляется от обтрепанного верха формы.

Они оба молчат большую часть времени, лишь обмениваясь короткими указаниями.

Наверное, стоит прочитать какую-нибудь эпитафию, но Фрэнсису слишком тошно, чтобы вспомнить хоть слово, надлежащее моменту. Не скажешь ведь: вы были ублюдками, но мы не должны были вас убивать. Типа, об умерших или хорошо, или ничего, поэтому они с Роджерсом лишь забрасывает тела землей, пока сначала темные комья не скрывают бледные лица и перепачканную кровью одежду, а после не вырастают почти холмом, который Фрэнсис выкладывает сверху срезанным неподалеку дерном.

Меч они закапывают вместе с тем, другим Роджерсом, своему Фрэнсис не предлагает его оставить, пусть даже в голове вспыхивают несколько очередных тупых шуточек – про компенсацию размера, например.

Ножи он забирает себе.

Со взрывом все тоже выходит, как по нотам. Стихший к вечеру ветер не разносит зарево пожара, а стягивающее небо тучи и вовсе обещают пролиться вскоре дождем. Холодает.

- Помоги мне, - просит Фрэнсис, когда они отходят к наветренной – и противоположенной от могилы в лесу стороне и – о счастье! – натыкаются на подобие ручья. Пить отсюда, наверное, не лучшая идея, но Фрэнсис долго умывается и думает, что лучше пусть потом умрет от дизентерии, чем и дальше станет мучиться от жажды. Он раздевается торопливо, но брючину на отекшей ноге приходится разрезать ножом по шву, и остается теперь лишь в скудном нижнем белье без надежды на сменную одежду.

Устроившись на траве, Фрэнсис вытягивает ногу, освобождая от повязок. Выглядит не очень.

- Сможешь зашить? – спрашивает он, поднимая глаза на Роджерса. – Я выжигал ее вчера, должна быть чистой, но боюсь, пока подоспеет помощь, может снова нагноится.

+1

25

Вся интимность момента трескается и крошится с такой же внезапностью, как и появилась мгновениями ранее. Джеймс, даже если бы очень хотел, не смог бы объяснить, что это сейчас было, но совершенно точно может свалить это на общее состояние шока и усталость, когда тебя уже не особо волнует, что происходит, с кем и почему.

Они оба делают вид, что ничего не было, потому что так — намного проще, нежели что-то кому-то объяснять да еще и наверняка извиняться за все. Нет, просто закинуть эти секунды подальше в память и придавить массивом насущных мыслей и проблем, чтобы не трепыхались. Идеальный коктейль «я не я и лошадь не моя» готов.
План слушает без всякого энтузиазма: он ни хороший, ни плохой, он нормальный, обычный даже. Первый, что пришел в голову, самый простой в исполнении и не требует каких-либо особых затрат, разве что выкопать яму достаточную, чтобы упрятать там тело со всем его скарбом. Только вот выполнять его совершенно не хочется. Да и кому хотелось бы, если уж говорить откровенно? Но Роджерс все равно делает, когда подхватывает тела под ноги и, стараясь не смотреть лишний раз на посмертно перекошенное лицо двойника, сбрасывает их в вырытую дыру в земле. Делает, когда выкладывает в квинджете снаряды так, чтобы меткий выстрел Фрэнсиса и высеченная металлом об металл искра достигли своей цели и уничтожили все, что хоть как-то могло указывать на чужое вмешательство. Крушение транспорта объяснят повышенным электромагнитным фоном местности или еще как-нибудь, Джеймс не особо вдается в подробности. Тела в такой глуши искать не будут.

Их бы самих найти.

Если Фрэнсис не предлагает забрать с собой меч, хотя с него сталось бы, то Джеймс сам не хочет брать с собой ничего, что напоминало бы об этом дне больше, чем очередной приступ бессонницы, который, Роджерс знает, наверняка будет. Да, это кусок отличного вибраниума, отлитый в форму с идеальным балансом: если бы он захотел, то управлялся бы этим оружием чуть ли не двумя пальцами, потому что соотношение длины и веса, рукояти…все это было прекрасным, Джеймс увидел это невооруженным глазом.
Но им убивали людей, покушались на чужие жизни, на его — Джеймса — жизнь, на жизнь Фрэнсиса. Его нельзя было брать с собой. Роджерсу не позволила бы совесть.

Они выходят к ручью, только тогда приходит осознание, насколько же хотелось все-таки пить, но запах пота и крови в значительно степени отвлекал от навязчивой идеи, поэтому, спустившись к воде, первым делом стаскивает через голову часть своей формы и скидывает ее в траву.
Оборачивается и не удерживается от свиста, то ли от общего внешнего вида, то ли от, конкретно, обмотанной ноги:
— Заметь, мне нечего тебе дать. Обратно пойдешь без штанов. Хотя видок, — цыкнул только, — ничего, не будь он таким потасканным.
Он искренне пытается хоть как-нибудь разрядить обстановку, вывести все в более-менее прежнее русло.

Розовая вода скатывается с лица, шеи и рук, когда Джеймс умывается, коротко отфыркиваясь, мочит волосы. Холод ручья приносит если не спокойствие, то хотя бы некоторое облегчение, смывая усталость, тоску и напряжение, пусть Роджерс и не перестает реагировать на каждый шорох, то и дело вскидывая голову.
Рана на бедре действительно выглядит неприятно: рваные края местами влажные, кожа вокруг покраснела и опухла, видно, что прижигали. Усевшись на траве рядом, Джеймс тянется за аптечкой, которую успел выхватить с собой прежде, чем они все там к чертям взорвали, а ногу Фрэнсиса кладет на свое бедро.
— Кто из них тебя так? — тихо интересуется, стряхивает воду с лица и распахивает компактную коробочку в поисках медицинской иглы и нити вместе с чем-нибудь, чем можно обеззаразить. Он, конечно, не швея, но зашить сможет.
— Будет больно, — Бартон это, конечно, знает и Роджерс без зазрения совести откупоривает пузырек с перекисью, щедро поливает рану чисто на всякий случай и вдевает нить в иглу.

Пока он зашивает все это безобразие, планомерно стежок за стежком двигаясь от одного конца к другому, он все не может выбросить из головы чужую ложь. Не столько потому, что по-настоящему верил этим мерзавцам, сколько из здорового интереса: ложь могла базироваться и на правде.
— Кстати, как ты собрался меня найти, не зная толком, куда я делся? Мне так…чисто интересно.

+1

26

— Ты просто завидуешь, — усмехается Фрэнсис. О, он прекрасно знает, как будет больно, поэтому вцепляется в траву, впивается пальцами в землю, чтобы не издавать позорные звуки, из-за которых Роджерс потом неделями сможет над ним измываться в стиле "пищал как девчонка". Фрэнсис чуть ниже опускает голову, бросает быстрый взгляд из-под упавшей на лоб влажной чёлки и быстро облизывает губы.

— Что девочки будут западать на мою мужественную шрамированную фигурку, а не на твои бычьи плечи. Ай-яй. Не волнуйся, Роджерс, я обязательно поделюсь с тобой страшненькими подружками моих всех будущих самых крутых девчонок, - его смех все-таки прерывает сдавленный, хриплый стон, когда игла входит чуть глубже, чем нужно. Не в отместку, просто ногу - и Фрэнсис ничего не может с этим поделать - то и дело прошивают судороги, смещая ее даже в кажущейся стальной хватке Роджерса, когда тот нажимает на колено, вынуждая если не расслабить, то хотя бы попытаться выпрямить многострадальную конечность.

У Роджерса очень сосредоточенное лицо. Он лишь морщится, когда Фрэнсис в очередной раз издает этот дурацкий, стыдный звук.

И да, ладно, Бартон в этот раз доебывается на ровном месте, потому что с фигурой у него все в порядке. Скорее, это Фрэнсис на его фоне кажется все еще костлявой, все еще не слишком аппетитной воблой, потому что да, мышцы у него есть, но не вырисовываются настолько плотно под кожей, и сама его кожа совсем не такая ровная, но вся в шрамах, в некрасивых пятнах от вынужденного загара, который больше напоминают ожоги, а вот у Роджерса... Фрэнсис снова стонет, но на этот раз не от боли, а от ужаса. Потому что ловит себя на мысли: вот уже несколько минут он сидит и разглядывает полуголого Роджерса, в прямым смысле этого слова не просто сравнивая его с собой, а отмечая, как тот едва заметно закусывает губы, как ложится морщинка меж бровей, когда он склоняется ниже, зубами откусывая нить. Как напрягаются пальцы, удерживая Фрэнсиса на месте.

Это что за хрень.

Блядская какая-то хрень.

Он быстро списывает все на обезвоживание, на галлюцинации, и отбрыкивается от мысли-сравнения со своими двойниками, которые, очевидно, состояли отнюдь не в дружеских отношениях. В том смысле, что ебали друг другу не только мозги. И может, здесь...

Так, стоп.

Он просто вымотан. Он устал. Он вовсе не смотрит на Джеймса как на... как...

Фрэнсис медленно моргает, не сразу вслушиваясь в сказанное Роджерсом, и только поэтому не бьет тут же, но оторопело замирает, каменеет под его рукой, даже не пытаясь отшатнуться. Осмысливает. Переваривает. Переход от его мыслей настолько резкий, что сложно найтись с ответом, поэтому выдерживает не нарочно паузу.

- Ты это серьезно спрашиваешь?

Фрэнсис не идиот, он легко складывает два и два, вспоминает сказанное тем, вторым.

- Ты что, поверил ему, а не мне? - он вспыхивает и загорается почти сразу, румянец обжигает кончики ушей, но это не смущение вовсе. - Может, ты еще спросишь, не убил ли я правда кого-то в их мире? Я уже сказал, что не было никакого гаджета! Это все блядская магия Алой Ведьмы, того мальчишки... - Фрэнсис не выдерживает и все-таки отталкивает Роджерса, тем более, что с большей частью швов он уже закончил. - Да что я перед тобой распинаюсь. Ты, я смотрю, совсем не рад, что я тебя нашел, да? - он неприятно, зло щурит глаза. Злость привычно сдавливает горло. - Давай. Скажи это, Роджерс. Скажи, что ты мне не доверяешь. Что я не дотягиваю до твоих высоких стандартов, да? - его несет куда-то не туда, недавние мысли и неожиданные комплексы сплавляются в одно, и сейчас Фрэнсис думает только об одном - как бы ударить посильнее.

- Переживаешь, что твой папочка не одобрит общения со мной? А сам ты лучше? - и он кивает за спину. В сторону могил. Скалится недобро.

Отредактировано Francis Barton (20 августа, 2019г. 20:04:58)

+1

27

Он искренне не понимает, что сказал не так.

Не потому, что на самом деле не сказал ничего такого. Просто изначально в эту фразу он вкладывал иной смысл, и теперь сидит и смотрит, как Фрэнсис, весь покрасневший от ярости, отпихивает от себя его руки и резко вскакивает с земли, словно нога его больше не беспокоила.
Джеймс едва не укалывается использованной иглой, смотрит снизу-вверх и молчит, наматывая на кончик пальца крепкую нить. Он совершенно искренне понимает только одну вещь: обидеть Фрэнсиса он не хотел, совершенно.

Тот сплевывает все, что думает, а Роджерс бездумно гладит ладони друг о друга, вспоминая ощущение теплой кожи и крепких мышц под ней, когда игла входила наиболее болезненно, сводя и скрепляя между собой края пореза. Он отстраненно думает о том, что Бартон сильный, что его волосы давно бы пора стричь, потому что они лезут в глаза; думает о всех тех шутках, что прозвучали ранее, и неотрывно смотрит в чужие глаза. Делает все, чтобы просто не слышать, не слушать, что ему прямо сейчас говорит Фрэнсис.

Джеймс не верит, что тот на самом деле все это сейчас говорит. Ему. После всего того, что случилось.

«Ну и мразь же ты, Бартон».

Каждое слово режет похлеще ножа. Каждое слово — острая игла, которая, вместо того, чтобы зашивать, цепляет и тянет стежки на сердце, разрывая их. Делает больно. Джеймс не верит и не хочет верить, что у Фрэнсиса-сука-Бартона хватило сил и, что самое главное, совести вот так намеренно наступить на еще свежие раны. Грязным ботинком прямо по красным полосам ран. Роджерс молча складывает вещи обратно в аптечку, до этого он хотел доделать дело и спокойно перевязать бедро, но теперь уже, честно сказать, ничего не хочет. И ни от кого.
Молча же встает.
Ему хочется ударить. Просто прописать с кулака в лицо, стереть с него этот оскал, заставить закрыть бездонные, сейчас до краев залитые злобой, глаза. И он даже делает шаг, почти замахивается — руки, сжатые в кулаки, уже почти поднимаются вверх, — но тормозит, опускает взгляд вниз на свои ладони, на сильные пальцы.
Делает шаг назад.

Хруст чужой шеи звучит очень глубоко в мозгу.

Это отрезвляет и одновременно вгоняет в ужас, в первую очередь, перед самим собой. Фрэнсис прав: чем же он теперь может быть лучше? Тем, что сильнее? Тем, что у него отец — не отец, от этого становится еще обиднее, — сам Капитан Америка, символ нации? Чем?

Только вот Джеймс этими руками свернул чужую шею и сейчас намеревался поднять их на еще одного человека, только теперь не из потребности в защите, а из банальной жажды сделать физически больно. Джеймс останавливается, потому что теперь совершенно не уверен в своей способности вовремя остановиться, способности контролировать себя.
Сомневается в себе, и это — хуже некуда.
— Да пошел ты нахуй, Фрэнсис, — смаргивает страх, убирает руки в карман. Едва шепчет. Шепчет и понимает, что если сейчас Бартон развернется и уйдет, оставит Роджерса одного, то тот скорее от тоски головой поедет, нежели вернет свое эмоциональное состояние в порядок. Он качается, словно маятник, между желанием видеть Фрэнсиса подле себя и абсолютным нежеланием быть сейчас в компании с кем-либо.
Ему обидно. Ему до глубины души тоскливо и больно, и его разрывает теперь от невозможности сделать правильный выбор, чтобы не покалечить других и не довести окончательно себя.

— Я скучал, — выдавливает из себя то, что никогда не смог бы произнести вслух, оторопело пытается бороться с собственным дрогнувшим голосом, пытается сделать вид, что его это ни капли не трогает. — Я убил не потому, что должен был защищать, а потому что там был ты, Бартон.
Он не оправдывается, нет. Просто говорит то, что считает нужным все-таки сказать, потому что ему кажется, что если он и дальше будет молчать, то так и останется в чужих глазах человеком, поверившим врагу, а не другу.
— Или они, или ты. И я тебя вообще-то выбрал.

Зная, что больше не может вот так стоять, Джеймс поджимает губы, подбирает с травы свои вещи и просто идет к ручью, рядом с которым буквально падает вниз, потому что гудящие от изможденности стопы уже не держат. Роджерс тяжело стаскивает ботинки, подворачивает ткань и опускает ноги в воду, обхватывая собственные колени. Старается не думать, просто держать голову максимально пустой. Чувствует щекотку на щеке и с удивлением и некоторым раздражением замечает, что пальцы влажные, стоило ими провести по коже. Проклинает подростковую эмоциональность.

Впрочем, ему уже на все насрать.

+1

28

Сделать этот шаг тяжелее всего.

И все же чуть легче, чем Роджерсу выдавить своё "я скучал", потому не Фрэнсис первым обнажает нутро, подставляет горло, в которое можно ударить, вцепиться; и да, в которое он саданул, кажется, с размаху, уже несколько раз за один только сегодняшний день. Он привык, что Роджерс непрошибаемая стена, привык к нему слишком быстро как к константе, неизменной уравнения, потому что какие бы слова не говорил прежде Фрэнсис, какие бы словесные оплеухи не отвешивал, Роджерс оставался незыблемым в своем отсутствии сумасшествия, той злости, агрессии, что плескались в его двойнике. Фрэнсис принимал всегда как должное его спокойствие, его ответные попытки огрызнуться, которые редко достигали цели; но сейчас что-то меняется, и Фрэнсису страшно; ему кажется, что не поступи он сейчас как нужно, не подбери нужных слов, и этот, знакомый Роджерс может прекратить существовать.

Того Джеймса тоже что-то искалечило.

Для того Джеймса что-то тоже стало первой каплей на пути к безумию убийства в расширенных, как под наркотой, зрачках.

- Ты... ты же не топиться собрался, - слабо выдает Фрэнсис, и в его голосе больше отчаянной вины, чем новой попытки в чем-то упрекнуть. Он добирается до Роджерса, благо раздеваться не приходится, снова кладет руку на ссутуленные плечи, но не решается заставить его обернуться, да и тот сам прячет лицо. - Я не... - Фрэнсис глубоко вдыхает прохладный воздух. Вода в ручье почти ледяная, но он не замечает сейчас покалывания в ногах, как и собственной дрожи во всем теле, слишком сосредоточенный, впервые за долгое время, на чужом внимании, на чужих чувствах. Фрэнсису неожиданно даже для себя не поебать на мнение Роджерса.

На него самого.

Который стоит сейчас совсем убитый, уставший, обиженный, и все же нашедший в себе силы не ударить. Сам он бы так не смог. Наверное, поэтому и тянется навстречу, не из-за всех этих дьявольских сил и наследных сывороток, а потому что видит в Роджерсе то, что хотел бы, наверное, видеть в самом Бартоне его отец. Что-то, чего раньше в своей жизни не встречал. И поэтому:

- Я тоже скучал, - совсем тихо и глухо отзывается Фрэнсис. Замолкает на долгую паузу. - Я так быстро привык к тому, что ты рядом. Что не смог смириться. Я сам не знаю почему.

Он замолкает, упирается лбом в чужую широкую, обнаженную спину меж лопаток, слишком уставший, чтобы стоять ровно, но не желающий прекращать это теплое, ставшее быстро знакомым прикосновение. Пусть Роджерс сам отталкивает его сейчас, во что Фрэнсис не верит, потому что - да, он и правда выбрал Бартона без тени сомнений, не замедлился ни на мгновение, принимая очередной удар на себя.

- Я сам захотел пойти за тобой, Роджерс. Не потому, что ты чей-то сын. А потому что ты - это ты.

И пусть звучит до одури банально и слащаво, Фрэнсис верит в каждое слово и надеется лишь, что много позже, Роджерс поведет себя как джентльмен и не станет напоминать об этой ночи, об этой реке, и об этих тупых признаниях.

- Я слишком привык полагаться только на себя. И я жду, всегда жду, что... в общем, помнишь, когда рухнул тот дом? И вы меня откапывали несколько часов? Я не думал, что обо мне вспомнят. Я смирился с тем, что умру один. А потом оказалось, что нет и... - Фрэнсис стонет в голос, давит неуместный сейчас смешок. - О боже, заткни меня, пока я тут в люблю тебе признаваться не полез, самому потом стыдно будет, - он серьезнеет и добавляет то, что выговорить, пожалуй, сложнее всего - добавляет еще тише, едва не заглушаемый негромким мурлыканьем лесной воды.

- Извини. Я не хотел.

+2

29

Кажется, будто время замедляет свой ход, пока Джеймс стоит вот так, босой и полуголый, в ледяной воде ручья, стоит и просто думает обо всем, до и дело пряча лицо и закрывая глаза просто затем, чтобы никто не видел их болезненной красноты и влажности. Он не знает, что ему делать теперь, как поступить, потому что, потянувшись к Фрэнсису, попытавшись быть к нему ближе по какому-то неведомому чувству необходимости этого, напоролся на оскаленные зубы, укусы и попытки вцепиться в горло. Джеймс делает это, как умеет, совершенно не подразумевая в своих словах и действиях чего-то плохого, но обжигается, сам того не желая, и одергивает руку, замыкаясь в себе снова.

Когда его плеча касаются вновь, Джеймс будто бы вжимает голову в плечи, слегка дернувшись, потому что не хочет больше слышать ничего из того, что мог бы сказать Фрэнсис в порыве глупой обиды, но этого не происходит, вместо этого пальцы, исчезнув, сменяются прикосновением к спине. Роджерсу хочется и не хочется оборачиваться: хочется посмотреть в заполненные стыдом и виной глаза стрелка, почувствовать мрачное удовлетворение от того, что он наконец-то понял, что иногда надо держать язык за зубами. Но не хочется. Не хочется видеть не лицо, нет, не хочется видеть несвойственные Бартону обычно эмоции, а заодно демонстрировать свои. Джеймс знает, что теперь тот не попытается укусить и разорвать, не теперь, когда он сам для себя понял некоторые вещи, содержание которых для Джеймса останется загадкой.
А Роджерсу больше не хочется делать больно.

Его удивительно отпускает: медленно, неохотно, но камень с души все-таки скатывается. Он совершенно не умеет обижаться долго и по-настоящему серьезно, а Бартон…Бартон просто манипулятор, который знает, что и когда сказать.

Нет, не знает. И именно поэтому допускает ошибки. Все они допускают.

Фрэнсис не манипулятор, он удивительно далек от этого, а Джеймс неосознанно улыбается. Слабо, даже немного кротко, потом проводит тыльной стороной ладони по скуле, кусает губы. Он понимает, насколько важно ему слышать это, пусть и так, странно, немного глупо и неловко, вот так стоять посреди воды. Кто бы их увидел сейчас — не понял бы ни капли из того, что эти двое на само деле сейчас говорят друг другу молча.
Они искренни друг с другом, как бы просты не были при этом произносимые слова.

Джеймс хорошо помнит тот день, когда случился обвал: помнит испуг, с которым наблюдал за тем, как группа спасенных людей во главе с Бартоном исчезла под бетонными плитами и обломками кирпича. Помнит, как они вытащили всех, кроме одного. Помнит, как счет шел на секунды, потому что здание могло обрушиться сильнее и навсегда запечатать собой, словно в холодном и мрачном склепе; там мог кончится воздух. В любом случае доставать пришлось бы уже труп. И Роджерс первым бросился вперед, невзирая на окрики прочих, на предупреждения об опасности. Они потратили часы, и каждый час казался вечностью, пока из пыли и штукатурки не показалась влажная от пота и крови макушка.
Уже тогда Джеймс хотел дать понять, что Бартон может ему доверять, что он не один, что он знает, к кому можно подойти и попросить помощь. Но он упрям, а Джеймс по-своему ненавязчив.

Он уже простил его, как-то так само получилось. От шепота в спину по позвонкам от шеи вниз до поясницы бегут мурашки и даже не от холода, потому что Джеймс его не чувствует. Зато он чувствует, как алеют кончики его ушей от несколько нервного смущения; как опускается вниз голова не то подставляясь, не то прячась от щекочущего легкого дыхания.
А еще он чувствует, что Бартон дрожит. И вот он замерз, стоя в одном белье, когда вокруг опускается мрачная темень надвигающегося вечера.
— У тебя зубы стучат, ты мне сейчас в лопатке дыру прогрызешь, — прочистив горло, негромко отмечает, слегка обернувшись через плечо, — оденься — замерз.
Джеймс не будет вспоминать этот день вслух, только очень хорошо помнить, и он одним лишь взглядом дает понять, что не разболтает.

А еще им надо найти укрытие и развести костер, окончательно привести в порядок поврежденную ногу, им много чего надо сделать. Но в первую очередь, хоть немного по-настоящему отдохнуть и делать это явно не в ручье.
— Еще заболей мне тут.

Отредактировано James Rogers (21 августа, 2019г. 02:53:29)

+1

30

Они все-таки выбираются на берег, и Фрэнсис ругается себе под нос, растирая занемевшие ступни. Холод добирается почти до костей, и он шмыгает носом, надеясь, что знобит его от банальной простуды, а не из-за общего сепсиса и перспективы отрезания ноги. На всякий случай Фрэнсис с ухмылочкой интересуется у Роджерса, готов ли тот в случае чего откромсать ему ногу, чтобы спасти самое дорогое, но на другие шутки не хватает сил. Они потрошат первым делом аптечку в поисках антибиотиков, но здешняя маркировка препаратов отличается от той, что использовалась в их мире, так что использовать таблетки не удается, предложение выпивать по одной час и проверять результат – Роджерс тоже отвергает, хоть Фрэнсис и не на нем предлагал эти эксперименты проводить.

Чертов зануда.

В общем, блистеры остаются заманчивой, но пока недоступной для Фрэнсиса альтернативой.

После недолгих, но жарких препирательств Роджерс все-таки надевает на него свою верхнюю часть формы, которая очень грустно висит на куда менее объемных мышцах; а когда из сухостоя удается собрать костер, жизнь так вообще становится чуть легче. Правда, довольно скоро начинает накрапывать дождь, и Фрэнсис, сам того толком не замечая, жмется к Роджерсу, которому хватает такта не отодвигаться.

Роджерс со своим ускоренным метаболизмом ощущается портативной печью, о которую невозможно обжечься. Очень скоро Фрэнсиса начинает тянуть в сон, но он бодрится, надеясь, что на них все-таки скоро наткнутся, сложно не заметить взрыва джета. Типа, даже в этом спокойном мире можно заметить как взлетает на воздух часть леса, алло? В общем, Фрэнсис решает забить им время тупыми разговорами, на которые потом уже точно не будет времени:

- Значит, твой отец тебе не очень рад? – спрашивает он – и тут же быстро подталкивает плечом Роджерса, показывая, что это не новый виток конфликта в его исполнении. – Хей, ну только не начинай кукситься, принцесса. Хочешь, я расскажу ему, какой ты герой в нашем мире? Уверен, ты со своей скромностью язык проглотил и сказал только что-нибудь типа: ну-у, мы немного побили Альтрона, я немного помогал…

Фрэнсис смешливо фыркает, улыбается незло, щурит глаза на шипящий, но упрямо тлеющий под моросящим дождем костер. Несмотря на боль во всем теле, чувствует он себя куда лучше, чем сутки назад, когда засыпал в одиночестве под той старой елью, и да, определенно его во многом поддерживает наличие Роджерса. Конечно, только потому, чтобы на кого было опереться плечом.

- Мы сможем даже разыграть все это по ролям. Я буду играть Альтрона, ты себя, и ты будешь запускать меня на небеса. Правда, классно? - Фрэнсис прикрывает устало глаза. - Типа. Увидеть космос. Я бы не отказался. Правда, если ты отпилишь мне ногу... вернее, отгрызешь, волк ведь отгрызает лапу в капкане, так вот... тогда я не смогу быть космонавтом... убьешь мою мечту, Роджерс... - Фрэнсис бормочет себе почти под нос, уже почти привычно устраиваясь на чужом плече. Кажется, он начинает бредить.

Отредактировано Francis Barton (21 августа, 2019г. 23:17:30)

+1

31

— Стиву, — Джеймс упрямо не называет его отцом, все еще не определившись с тем, стоит ли вообще так делать, — самому не так уж просто было смириться с мыслью, что у него где-то по вселенным шастает его же сын. Видел бы ты его лицо, когда он меня увидел, а я назвал свое имя. Я ж тогда заявил, что он никогда не был и не будет Капитаном Америка, в общем, много всякой херни высказал, если так посмотреть.

Он рассуждает об этом ровно, уже успев проанализировать ситуацию, прикинуть все «за» и «против», а заодно психануть пару раз на почве чувства ужасающего дежавю.
— Я не могу сказать, рад ли он мне или же нет.
Фрэнсис жмется к нему, прячась от накрапывающей мороси и прохладного ветра, гуляющего меж древесных стволов, и Роджерс коротко дергает вверх воротник своей формы на чужих плечах, а заодно опускает широкую ладонь на чужое плечо, укрывая голую кожу от холода. Такие температуры для него, что дуновение легкого бриза. Он машинально гладит пальцами прохладную кожу, легко ее растирая, думая о чем-то своем, но вместе с тем вслушиваясь в бредовое бормотание под ухом.
— Ты так уж хочешь, чтобы я именно отгрыз твою ногу? — тихо смеется, подбрасывает в огонек еще немного сухих веток, поддерживая его и разливающееся тепло, жалеет только о том, что у них вроде как не осталось пайка, потому что сумка героически была выброшена в роли приманки. Зато на поясе все еще болтался подобранный армейский нож, так и не использованный.

Джеймс медленно наклоняется, при этом не отрывая взгляда от костра, и быстро клацает зубами над ухом Бартона, тут же отстраняется, сдерживая улыбку:
— Тебе не понравится. Лучше отрезать, — но сравнение с волком почему-то льстит. Волк — животное благородное, если так подумать, а если вспомнить все то, что про него рассказывают люди, какой смысл находят в этом звере, возводят в культ…Джеймс кусает губу, отвлекаясь от мысли и довольного чувства от того, как ловко приласкали эго.
— В космос, кстати, можно и без ноги полететь. Протезы делаются здесь на раз-два, не хуже настоящих ног. И самое дорогое сохранить успеют, надо же тебе как-то девчонок клеить, особенно, если ты собрался оставить мне всех самых страшненьких.
И плевать, что ему, в целом, до девчонок нет никакого дела, что до страшненьких, что до симпатичных. А еще почему-то ужасно хочется начать рисовать снова, и рисовать не каких-нибудь абстрактных роботов и чудовищ, а людей. Хотя бы попробовать. Скромное чувство вдохновения, навеянное теплом и некоторым подобием уюта заботливо сворачивается и отправляется в памяти поглубже, чтобы иметь возможность вернуться к нему позднее.
— Да и ты всегда сможешь найти себе мечту поинтереснее, нежели просто повидать космос, разве нет?

Дабы убедиться, что все эти разговоры — не яркие картинки галлюцинаций, Джеймс касается тыльной стороной свободной ладони лба под влажной челкой и честно не может понять: это у него слишком ярко и сильно развито одно из чувств или это на самом деле что-то очень похожее на температуру.
— Как себя чувствуешь? — спрашивает участливо, откидывая пряди волос с лица и морщась от завывания очередного ветряного порыва высоко в кронах. Если все действительно не очень хорошо, то, видимо, им действительно придется прибегнуть к так и не тронутым блистерам с таблетками, искренне надеясь на то, что в армейской аптечке на борту квинджета лежали антибиотики, а не какое-нибудь слабительное. Хотя сейчас Роджерс был готов даже проверить это на себе.

Отредактировано James Rogers (22 августа, 2019г. 03:02:21)

+1

32

Прикосновение ладони на краткий миг приносит облегчение, Фрэнсис от удивления приоткрывает рот, и тут же почти разочарованно стонет, когда Джеймс отстраняется и тусклые отсветы костра снова обжигают взгляд. Где-то задним умом он понимает, что озноб – это ничерта не хорошо, и хоть умереть – Фрэнсис свято верит в это – ему не грозит, но вот несколько неприятных часов до спасения поднимающаяся температура точно обеспечит. Но Роджерсу об этом знать не обязательно, тот ведь паниковать начнет, или отправится за помощью, найдет медведя и отгрызет об него ногу, и тогда все его будут жалеть, и самые красивые девчонки тоже будут ходить за ним табунами, и... в общем, этого Фрэнсис допустить не может, поэтому отводит глаза, которые его наверняка смогут выдать и бормочет:

- Не… мне норм. Даже лучше стало. Еще скажи, что я не выгляжу лучше всех.

Он с усилием трёт ноющие глаза, в очередной раз завидуя Роджерсу, которому соединения в его ДНК обеспечили право не мерзнуть почти в любую погоду и понятия не иметь о том, что такое банальная простуда. Нет, себя Фрэнсис считал отнюдь не хлюпиком, но организм, решивший, видимо, что они хоть ненадолго, но в безопасности, посчитал прекрасной идеей закатить вечеринку с подступающей пневмонией или во что там обещает перерасти простуда, если оставить ее дозревать в холодном и мокром лесу.

- С мечтами сложно, Роджерс. Вот ты, о чем мечтаешь? - Фрэнсис не поднимает тяжелой головы с плеча, которое и не думает отодвигаться, словно Роджерс и правда добровольно вслушивается во все слова, которые складываются в фразы без участия мозга Фрэнсиса. Почти как всегда, только немного хуже. - Мы уже поняли, что не о девочках. Или мальчиках. Хотя я тоже не. Типа. Вот отец с матерью подходили друг к другу. А я где найду вторую такого же как я? Чтобы мы могли вытаскивать друг друга из задницы. Ругаться. И делать там… всякое… - он изображает какой-то совершенно бессмысленный жест.

– Короче. Если ты мечтал дрочить о небоскребы, твоя мечта тоже типа выполнилась, разве нет? Но ты ведь хороший мальчик и наверняка уже придумал что-то еще? Ну, после того, как обвел розовой ручкой нынешнюю мечту в дневничке, – Фрэнсис смеется и, отлипая от Роджерса, падает на сваленный для костра лапник. От него пахнет свежей смолой, елью, дождем. Фрэнсис жмурится: теперь капли падают ему прямо на лицо, он коротко слизывает их со своих губ. Он чувствует себя шариком с гелием, который вот-вот то ли лопнет, то ли улетит куда-то ввысь, путаться меж ветвей деревьев, пытаясь добраться до неба. – Так что? – спрашивает в спину Роджерса. – Давай, Джейми-Джеймс, поделись со мной своими мечтами. Там есть единороги? С нашими приключениями давно пора составлять списки. Типа, не знаю. Спасение от сумасшедших двойников можешь вычеркнуть. Встречу с недо-отцом тоже, теперь мы сравнялись, я ведь своего тоже знал. Чем еще в жизни ты не занимался? Давай так. Я никогда не бросал энергетические щиты. Твоя очередь?

+2

33

Фрэнсис лжет, это видно невооруженным глазом, но Джеймс все равно ничего не может сделать с чужим упрямством и желанием казаться сильнее, чем ты есть на самом деле. Роджерс такой же: демонстративно разорвать на груди рубаху и босиком пойти воевать, а с чем — уже другой вопрос. И плевать на состояние, на наличие или же отсутствие необходимых сил и возможностей. На все плевать.
Вот и Бартон сейчас активно делает вид, что с ним все нормально, то ли потому, что не хочет напрягать или думает, что уже этим никого не напрягает, то ли потому, что он идиот. Второе вероятнее.
Он не выглядит «лучше всех», Джеймс не может солгать ему и сказать, что это не так, а потому молчит, придерживая свое уж больно важное мнение на языке.

— Всякое — это что, например? — с добродушной насмешкой интересуется Роджерс, чуть откидывась назад и упираясь рукой в землю позади себя. — Бартон, если хочешь дрочить на самого себя, то так и скажи. Я тебе на днюху подарю зеркало от пола до потолка. На кой ляд тебе тогда кого-то искать? У меня хотя бы с небоскребами проблем нет. Их дохрена.
Искренне смеется, жмурится от яркого пламени и даже практически доволен жизнью. Хотя Фрэнсис не прав, у Джеймса на высотки не встает, увы. Они красивые, конечно, масштабные и все такое, но все-таки.

С мечтами, впрочем, как-то не задалось. Он, конечно, мог бы пофантазировать, представить что-то хорошее в жизни, но это никогда не превращалось в полноценную мечту, к которой стоило стремиться всем сердцем.
— Может, я мир посмотреть хочу... А то и не один, кто знает, — жмет плечами, провожает взглядом исчезающее за спиной лицо и подкидывает еще пару веток, неприятно поморщившись от упавшей с ветки на лицо крупной капли. Фрэнсис смешон в своих попытках стать чуть более открытым, наверное, или же, скорее, узнать побольше о других, но Джеймс не против.
Даже оборачивается, скорым движением руки пододвигая лапник ближе к костру, но так, чтобы он ненароком не начал тлеть вместе с лежащим на нем телом.

— А я никогда не стрелял из лука, серьезно, Фрэнсис, «я никогда не»? Ты в курсе, что в этой игре цель — споить соседа и остаться трезвым? Нам нечего пить, кроме дождевой воды сейчас, — нудит, разумеется, но между тем думает, что было бы неплохо как-нибудь в такую игру сыграть. С поправкой на то, само собой, что его капитанский организм чуть более устойчив к алкоголю, чем у всех прочих, если ты не синебот и чемпион по пьянству. А так, это вполне было бы весело, почему бы и нет.
Он крутит руку в перчатке, думает с минуту и щелкает застежкой на крепком запястье. Без ощущения привычного веса снаряжения несколько неуютно, но Роджерс все равно подбрасывает его в ладони, словно бы взвешивая:
— Если не зассышь, может быть, дам попробовать, — и смотрит лукаво, потому что знает, чем такое обычно оканчивается, но попробовать все равно стоит.

Почему-то останавливает взгляд на влажном, без всякого сомнения, красивом лице, чем Бартон наверняка активно пользуется; машинально кусает изнутри щеку и, моргнув медленно, заставляет себя оторваться и перевести взгляд на что-то более нейтральное и не такое вызывающе спокойное.
Ему кажется неловким и неправильным вот так вот на кого-либо пялиться без всяких на то причин, но не может удержаться. Может, соскучился по ухмылкам, может, просто чему-то завидует, но факт остается фактом.
И факт этот в значительной мере настораживает.

— Ладно, о чем мечтаешь ты?

+1

34

Фрэнсис закатывает глаза так далеко, как только может. Испугаться? Он? Садится, переживая короткий приступ головокружения. Бросает быстрый взгляд на запястье, которое без привычной перчатки кажется еще более голым, чем минуту назад, потом в глаза - не издевается ли, потому что да, Роджерс может и умеет потроллить, когда не надо (никогда не надо, Фрэнсис тут самый главный острослов!) - но, кажется, нет, Джеймс убийственно серьезен. По крайней мере в момент, когда Фрэнсис тянется и забирает с открытой ладони гаджет, никто не щелкает по носу. Взвешивает его в руке. Снова смотрит, зная, что вот теперь-то Роджерс скажет что-нибудь: "не бойся, сожми его покрепче", - потому что сам он точно не удержался и пошутил бы о чем-то таком. Поэтому быстро тянет улыбку:

- О, ну конечно, ты надеешься, что из всех этих небоскребов на тебя всегда кто-то да купится, верно? Такой твой был план? А я вот, знаешь, не такой распутный. Может, ищу свою разъединственную. С которой мы у подаренного тобой зеркало того самого, на мир смотреть будем, - Фрэнсис выразительно вскидывает брови, но да, в чем-то Роджерс прав, несмотря на все шутки, опыта у них двоих в сексе наберется едва ли на чайную ложку. У Роджерса хотя бы была Торунн рядом, что бы он там не плел о сестринстве и приличиях, так что, может, и обошел на пару пунктов. Серьезно, ни разу не подсматривал за ней в душе? Да быть такого не может! Тем более, наверное, есть на что. Впрочем, по прошествии времени, Фрэнсис признал, что, ну, типа, Торунн не совсем в его вкусе (и он точно не ее тип), и хоть она и красотка что надо, но он бы лучше... Фрэнсис хмыкает над собственными мыслями, обрывая их, прежде те перерастут во что-то странное (это просто температура, окей?), и качает головой.

- Надо ставить перед собой четкие цели. Посмотреть мир? Это почти как объять вселенную. Всю жизнь можешь этому посвятить, а никуда не продвинуться. Все равно что пытаться тебя напоить, да.

Перчатка все еще хранит тепло чужой руки. Фрэнсис стягивает свою, затягивает ремни заплетающимися пальцами и поднимается на ноги, сжимая кулак, копируя героическую позу Роджерса (пусть даже та наверняка выглядит очень глупо в безштанном варианте): и да, чудом удается провернуть все это с первого раза. Ему даже кажется, что стоит он ровно и почти не качается.

- Ладно, окей. Покажи мне, как это работает, а я тебе объясню, как спустить тетиву и не выбить твой красивый глаз. Повязка не будет смотреться на твоем красивом лице, принцесса, - и Фрэнсис подмигивает, перенося незаметно вес с подрагивающей раненой на нормальную, здоровую ногу. - Будет тебе преимущество в следующих спорах. А то вдруг тебе попадется не такой честный парень как я и воспользуется твоим пьяненьким состоянием.

Он смеется, зачесывает назад влажные от дождя волосы, чтобы не падали на глаза. Посмеивается, подмигнув одним глазом:

- Выиграешь в "никогда не" - расскажу про мечты. Тебе такие и не снились. Не забудь, главное, записать.

+1

35

У него была такая мысль: в последний момент показать Фрэнсису фигу, мол, уж больно любопытным обычно носы откручивают, но именно этого Бартон от него и ждет, всем своим видом это демонстрируя, подозрительный какой. Да и почему бы не развлечься немного, разве нет? В этом нет ровным счетом ничего плохого и предосудительного, а коротать время до наступления хотя бы рассвета, чтобы уже там их кто-нибудь нашел, надо.
Джеймс, наблюдая, потирает запястье. Создавалось мимолетное ощущение, что от постоянного ношения перчатки даже кожа на ладони ощущалась несколько иной на ощупь, поэтому теперь Роджерс не без непривычного удивления, впрочем, никак не проступавшего на лице, растирает пальцы, пытаясь привыкнуть. И пусть Стив обыкновенно запрещал таскать «игрушки» там, где люди обычно мирно живут, вытравить привычку это не смогло.

— А как же «брать от жизни все»? Или это не твоя позиция? Извини, каждый второй об этом говорит, так что я уж и забыл, — пока Бартон собирается то ли с мыслями, то ли с духом и возится с застежками, Джеймс лениво растягивается на лапнике, подперев голову рукой; тот немного колется, отчего приходится несколько поерзать, принимая более-менее удобное положение, но теперь смотреть снизу-вверх на попытки Фрэнсиса совладать со своими конечностями и встать хотя бы ровно становится даже комфортно. Хотя он все равно неотрывно наблюдает за тем, чтобы горе-герой ненароком не запутался в собственных ногах и не свалился задницей в костер, а то с него станется.

Без штанов это, конечно, то еще зрелище, особенно если учесть, что форма Роджерса висит на чужих плечах, как на вешалке [на очень ладной и эстетично сложенной вешалке, это он как художник не говорит, но думает], и худо-бедно прикрывает все, что надо; Джеймс даже трет костяшками пальцев глаза, пряча в них смех.
— Ты же не пробовал меня спаивать, откуда такая уверенность? — легко поднимается, обходит кругом и в один момент замирает, будто бы поймал в объектив интересный кадр. Фрэнсис — всегда «интересный кадр» во всех своих выходках, но сейчас в этой комичности пересек все рамки разумного.
— Расслабься, — обойдя со спины, легонько пинает коленом сзади в здоровое бедро, — раскорячился, словно мартышка. Ты так от напряжения в космос улетишь, а не щит бросишь.

Он сам поправляет Фрэнсиса, меняя его положение. Позы позами, но в этом на самом деле нет никакого толка: по крайней мере, сам Джеймс никогда намеренно «героически» не вставал, а если со стороны так казалось, то это совершенно никак не контролировалось. Почему-то за свой «внешний вид» теперь становится самую малость стыдно, неужели он реально настолько глупо выглядит со стороны? Впрочем, разве кто-то в этот момент его рассматривает? Глупость какая.
— Это не капитанский щит из вибраниума и даже не стрела, у него нет веса, — у них не самая большая разница в росте, хотя Джеймс все равно немногим ниже, но почему-то сейчас, когда он тихо и размеренно рассказывает, как все это дело работает, из-за спины поправляя, ему самому кажется, что его слишком много вокруг, — учитывай это.
Обхватывает левую ладонь, мягко разворачивает ее вверх и показывает, куда нажимать и как, заставляет расправить плечи, слегка переместить корпус, и только после этого уже наученным, натасканным взглядом окидывает, оценивает. Отходит на пару шагов назад. Он понимает, почему Фрэнсис в свое время выбрал лук: гибкий, пластичный, совершенно не тощий и не хрупкий, он сам порой напоминает натянутую тетиву, от которой зависит, насколько смертоносным будет выстрел.
Джеймс не смог бы так, будучи тверже и далеко не так податливее, нежели Бартон. Но с щитом тот все-таки смотрится неплохо.

— Так хочешь, чтобы я запомнил твои мечты, что аж должен не забыть их записать, м?

+1

36

Отец тоже обучал его как-то так. Правил положение рук, учил выбирать опорную ногу, не опускать слишком низко локоть. А после всегда дурачился, показывая то, до чего Фрэнсис не добирался в своих умениях и сейчас, выпуская стрелы из самых немыслимых позиций и даже — с завязанными глазами по движущейся цели. Вот тогда Фрэнсис точно был мартышкой, старающийся все повторить за отцом, стать лучше-быстрее-сильнее; но сейчас все ощущается немного иначе. Конечно, полезно знать, как обращаться с оружием того, кто стоит с тобой плечом к плечу, прикрывая спину — чтобы подхватить щит, чтобы отомстить, если придется; но все же, впервые за долгое время, Фрэнсис развлекается, выполняя что-то не ради высшей цели, не ради самосовершенствования, но лишь потому, что ощущается оно забавно.

- Знаешь, нам жизнь достаточно насовала по лицу, чтобы по-прежнему считать, будто бы ее подарки нужно принимать не с осторожностью, - хмыкает себе под нос Фрэнсис, но нужды повышать голос нет, потому что Роджерс оказывается слишком даже близко, едва не обнимая за пояс, и да, странным образом это сбивает, заставляют в себя прийти только указания и то, как его мышцы тянут, заставляя пластично принять полузнакомую позу. Чем-то похоже на метание ножей, но да, Роджерс прав, не нужно амортизировать отдачу, нет необходимости в резком замахе, но и контроля при всем это не меньше. Фрэнсис увлекается, послушный чужой руке, а когда медленно смаргивает, Роджерс уже оказывается на приличном расстоянии, и да, он точно из-за этого не испытывает никакого разочарования, верно? Он усмехается и подмигивает одним глазом:

- А ты, я смотрю, совсем не против, чтобы я тебя споил и заставил выполнять все свои желания?

Не дает задуматься ни себе, ни Роджерсу над двусмысленностью прозвучавшего. Повторяет показанное движение - и красно-сине-белый щит срывается с запястья. Роджерс, видимо, заведомо выставляет чуть меньший его радиус и меньшую мощность, потому что тот рикошетит едва ли от двух деревьев, и да, Фрэнсис инстинктивно смещается ему навстречу, как бросился бы за бумерангом, пусть Роджерс издает предостерегающий оклик - и, конечно, не рассчитывает сил. Бедро сводит судорогой, и Фрэнсис едва успевает сгруппироваться, когда снова, в который уже раз за этот бесконечный день, летит на землю, прокатываясь едва не под ноги Роджерса. Ему больно и стремно, но вместе с тем и смешно, он начинает заливаться смехом над этой возможной дуростью, которую редко себе позволял, несмотря на все зубоскальства, потому что от каждого его шага зависело что-то большее, чем его собственная стабильность.

- Роджерс, нет, ты видел, - продолжая посмеиваться, он поднимается на локтях, а после и вовсе садится, расстегивая ремни и отдавая перчатку обратно. - Не быть мне Капитаном Америкой, даже супермладшим. Мне придется потратить лет пять, чтобы обращаться с этой хренью хоть вполовину так ловко, как тебе. Признайся, Старк подложил эту перчатку к тебе в колыбель вместо плюшевого мишки? Поэтому ты весь такой, - Фрэнсис машет рукой в воздухе, очерчивая овал. - Односторонний. С одной только мыслью за один раз.

+1

37

Их жизнь — то еще дерьмище, если так подумать.
И дело даже не в том, что их мир, пережив ядреный апокалипсис, превратился в пепелище. Даже в таких ситуациях можно не выживать, а жить, радуясь каждому редкому лучику солнца, прорвавшемуся сквозь мрачную серую дымовую завесу. Но это ведь было про простых людей, про выживших, оставшихся ходить по этой земле.
И совершенно не касалось тех, кто был вынужден их защищать, тех, кто взвалил на себя бремя ответственности за всех тех, кто не мог держать в руках оружие, за детей, стариков. И жизнь совершенно не волновало, сколько тебе при этом лет.

Им по шестнадцать лет. Тот период, когда все только по-настоящему начинается, обретает новые краски и раскрывает горизонты. Жестокость их вселенной была не в ядерной зиме, не в роботах на каждом шагу и даже не в высокой человеческой смертности при низкой рождаемости. Жестокость была банально в том, что у детей не было детства.
«Тепличный ребенок» Джеймс при всем при этом готовился занять место своего отца, перенять его титул, его имя и обязанности. У Фрэнсиса с этим дела обстояли, наверное, несколько хуже, хотя не Роджерсу об этом судить.
У них не было детства, у них не было ни права, ни возможности просто мечтать. Необходимость постоянно помнить об осторожности и опаске. Такого на самом деле не пожелаешь ни одному ребенку.

Джеймсу немного стыдно, но он просто хочет…наверное, почувствовать себя тем самым подростком на перекрестье дорог, которого ведут амбиции, желания и те самые мечты, о которых он — Джеймс — лишний раз все-таки не думает. Так на него повлияла обстановка этой реальности, не иначе.

И все равно краснеет, совсем чуть-чуть и в темноте этого никто не может заметить, но Джеймс ощущает, как щекам самую малость становится жарко и явно не от тепла огня. Они не делают акцентов на произносимом, но в памяти все равно откладывается мимолетно. Джеймс сомневается, что его можно напоить так просто с его-то метаболизмом, поэтому идея с «желаниями» едва ли вообще осуществима, по крайней мере, если добиваться этого подобным образом.
Закусывает изнутри щеку, чертыхается, когда Бартон по собственной глупости пытается поймать то, что поймать нельзя по чистой логике, падает и морщится от боли. Качает головой, наклоняется, упираясь ладонями в колени. Чужой смех заразителен, именно сейчас он звучит натурально, искренне и настолько непосредственно, что даже и не сразу скажешь, что такой вообще имеет право на существование.
— Я был обижен на него за перчатку, — отвечает честно, затягивая ремни и протягивая руку, чтобы просто помочь встать, — он ведь, по факту, не оставил мне выбора. Может, я хотел обращаться с винтовкой там или что-нибудь в этом духе, а Старк…
Ему на самом деле не нужен был щит. Он устроил самую натуральную истерику со скандалом, когда понял, на что ему тонко намекают. Даже нет, не так, на что ему очень даже прямо указывают. Джеймсу казалось это насмешкой, хотя бы над правом выбора. Быть может, если бы он проводит время с настоящим отцом, он бы и хотел носить тот самый, всем известный круглый щит с американским триколором и звездой. А так, за него все решили.

Оружие Капитана всегда возвращается к нему.

Роджерс, подумав и оценив расстояние до ближайших деревьев, делает легкий, но мощный бросок, практически не замахнувшись: яркий диск, слившись в шустрое красное пятно, несколько раз рикошетит между тремя стволами, словно бы пытаясь вырваться из западни, и, следуя траектории, все-таки выбирается, возвращаясь обратно. Джеймс не ловит его, даже не пытается, только невесомо касается пальцев, зажимая кнопку, и сгусток энергии, оставив после себя несколько красных искр, распадается, чуть было не врезавшись в грудь, но Джеймса это едва ли уже беспокоит. Он привык.
— Односторонний? Я бы назвал это «последовательностью». Ты же понятия не имеешь, о чем я думаю периодически, разве нет? Или все настолько плохо?
Разворачивается, тащит Бартона обратно к огню, потому что и сам, кажется, немного подмерз.
— Зато вот у тебя язык вообще без костей и мыслей — на целую роту. Как ты вообще не путаешься в том, что говоришь?

+1

38

В этот момент Роджерс красив: тем, как сам того не замечая, едва ощутимо подается вслед своему щиту, как напрягаются мышцы его руки и спины - снизу открывается лучший вид - и как он давит улыбку, одним движением "съедая" рикошет своей рукой. Отсутствие выбора? Фрэнсис готов поспорить, что тот с любым оружием в руках смотрелся бы... неплохо; ему самому завидно немного: хорош ли он сам настолько же, когда управляется с луком и стрелами? Никогда не видел себя со стороны.

- Я просто никогда не лгу, - ухмыляется Фрэнсис. Он без стеснения переносит свой вес на чужое плечо в те несколько шагов, что отделяют их от костра, прижимается в очередной раз к горячему боку, прежде чем снова улечься на лапнике, воспринимая еловые иголки, впивающиеся в кожу, как вынужденную данность. Лучше они, чем стрелы. Трёт лоб.

Даже небольшое усилие выматывает остатки сил, поэтому он только подкладывает ладонь под щеку и смотрит на Роджерса. Хмыкает.

- Какая тебе винтовка, с твоим стремлением всех защищать ты бы с ней до шестнадцати лет не дожил. За ней ведь не спрячешься, как черепашка. Ты так забавно группируешься, когда прикрываешься щитом, что я почти не верю, что ты с меня ростом, - он посмеивается, все еще ловя последние искры веселья. - Хотя на месте Старка я бы подарил тебе дверь. Очень тяжелую. Даже для тебя. Чтобы быть уверенным, что ты не рыщешь где-то там в поисках приключений на свою задницу. Может быть, с ней бы тебя сюда на целых полгода не утянуло... - в голос Фрэнсиса сейчас звучит открытое сожаление, которое он тут же старательно прячет за равнодушной гримасой.

Джеймс ощущается странно. Слишком близко, пусть даже на лапнике они пока не жмутся друг к другу вплотную, избалованные теплом костра. Но сейчас Фрэнсису видится - чудится? - каждый оттенок его синих-синих глаз, тень на щеке от длинных ресниц, которые внезапно хочется потрогать, и Фрэнсис кусает губы, отгоняя неуместные мысли. Ерунда какая-то. Он просто вымотан, вот и лезет в голову... всякое.

- Ты очень простой, Роджерс. В хорошем смысле. Тебя легко просчитать, ты не лжешь. Я не говорю, что ты глупый, но поставлю десять из своих стрел сейчас, что если на нас нападут, ты опять попытаешься закрыть меня собой. Это так... непривычно, - Фрэнсис пожимает одним плечом. - Рассчитывать на кого-то. Но, - и его тон неуловимо меняется на насмешливый, - если ты хочешь раскрыть передо мной чертоги своего разума, кто я такой, чтобы отказываться. Давай, - Фрэнсис проводит пальцами по подставленную боку, выясняя, насколько гены суперсолдата снижают чувствительность к простой щекотке. - Расскажи мне, какие грязные мыслишки тебя посещают кроме рандеву с чужой винтовкой? О чем ты там периодически думаешь? Что инцест - дело семейное, а Торунн, если так поглядеть, даже точно не твоя сестренка?

Фрэнсис думает с завистью вдруг: а ведь у Роджерса наверняка что-то такое уже было. Он мог валяться под звездным куполом Старка с друзьями, обсуждать события за день, надеяться на будущее, делиться секретами. Это для Фрэнсиса все внове, это ему странно, и непривычно, и почти страшно от череды собственных мыслей, а Роджерс...

+1

39

— Что, даже отцу никогда не привирал? — по-доброму усмехается, падает на лапник рядом, подминая его под себя, снова подпирает голову. Иногда ведь так и хочется приукрасить свой рассказ или просто что-нибудь скрыть, разве нет? Джеймс, конечно, в этом не настолько хорош, это все знают, но если он не умеет по-настоящему лгать, то недоговаривать в нужных для этого ситуациях — вполне себе.

Он представляет себе маленькую такую черепашку с щитом на спине вместо панциря. Представляет, как она опрокидывается на спину и не может перевернуться, помахивая коротенькими лапками только для того, чтобы попытаться вернуться в прежнее положение. Усмехается глупости собственных идей, снова тянет руку и чисто для собственного успокоения касается чужого лба тыльной стороной ладони. Он, конечно, горячий, но даже обостренные чувства Джеймса не передают ничего, что отличалось бы от их вынужденной в такой ситуации «нормы». Эту температуру просто нечем сбивать, а заниматься поиском пресловутых таежных трав с этими их лекарственными свойствами в ночи — дело совершенно неблагодарное.
— Это всего лишь командная работа. Один атакует, другой — защищает. Нас учили этому, — перед тем, как убрать руку, вытаскивает из мягких волос застрявшую в них веточку, — я понимаю, почему тебе это кажется непривычным, впрочем.
Паркер как-то мимоходом сравнил их маленькую команду, когда Роджерс о ней рассказал, с какой-то «пати» в их местных компьютерных играх. Объяснил это наличием ролей и выполняемыми функциями. Получалось очень грубо и условно, потому что живые люди в эту модельку ну совершенно не вписывались, но суть была ясна и понятна.

Джеймс либо не успевает уйти от прикосновения, либо не хочет: скользнувшие по боку пальцы вызывают целую толпу мурашек, скатившихся резко вниз по спине, прямо как тогда, когда Бартон дышал ему в лопатки; он напрягается, стараясь не дергаться и только медленно выдыхает через нос, сжав в кулаке пару веток под собой. Ему щекотно, конечно, он же не железный, хотя болевой порог у него выше, вкупе с выносливостью, силой и прочим, но сыворотка суперсолдата в крови, доставшаяся от родителей, не делает его невосприимчивым к чему-либо. Совсем — нет. Разве что чуть-чуть. И это ощущается даже приятным.

Он вздыхает и садится, скрестив ноги, складывает руки на груди:
— Да что ты прицепился к моим отношениям с Торунн? Она моя сестра и точка! — но Фрэнсис не ведется, сколько раз он уже пытался выпытать что-либо относительно единственной девчонки в команде, сколько раз он выводил на эту скользкую тему, но он все еще не может поверить в то, что кроме родственных и дружеских отношений этих двоих ничего не связывает. И не связывало с самого начала.

Роджерс смотрит долго с таким видом, будто ничего на самом деле не собирается рассказывать, но после внезапно цыкает и запрокидывает голову с разочарованно-уставшим стоном.
— Ладно. Ладно! Я думал об этом, — и чуть ли не кожей ощущает, как губы Фрэнсиса растягиваются в торжествующей улыбке. Его взяла, что уж тут сказать.
— Старк не просто растил нас, как детей супергероев, он пытался нас воспитывать, — низко опускает голову, будто пряча лицо, попавшись на чем-то неправильном, облизывает губы и коротко задерживается кончиком языка на собственных зубах, искренне не понимая, зачем он на самом деле это рассказывает, — временами у него получалось весьма дерьмово, но он пытался. Этого не отнять. По сексуальному воспитанию он тоже прошелся, это было отвратительно.

Тупо представить: Тони, которому уже насрать, он через все прошел, единственная Торунн и еще три пацана, входящих в ту фазу, когда заглядывать кому-либо в штаны становится уже не просто интересно, а привлекательно. Кошмар какой.

— И, разумеется, он рассказывал нам о разнице между мальчиками и девочками. Как ты понимаешь, девочка вокруг за всю жизнь была всего одна, так что… — и почему ему так стыдно об этом рассказывать? Джеймс клятвенно обещает сам себе, что если Фрэнсис попробует использовать эту информацию против него, то Роджерс за себя не ручается.
— Нет, я к ней не лез. И да, на самом деле не подсматривал. Мне самому неприятно, когда за мной подсматривают, поэтому я просто не делал этого сам, — прочищает горло в очередной раз и трет алеющую скулу, — но думал об этом. Я не могу отрицать, что Торунн во многих смыслах, скажем так, привлекательна, и, казалось бы, единственная девушка на такую компанию парней…господи, на эту тему наверняка есть отдельная категория на порно-сайтах, но это жутко. В моем случае тот факт, что мы прожили под одной крышей всю жизнь, сыграл в обратную сторону: я не хочу Торунн. Я воспринимаю ее, как сестру, а у меня не встает на родственников, вот хоть обсмейся.

Пытаясь спрятать свое смущение, Джеймс принимается дергать ремешок на сапоге, лишь бы просто куда-нибудь деть руки.
— Вот скажи мне, Бартон, на кой ляд тебе конкретно эти знания?

+1

40

- Не на все "почему и зачем" в этом мире можно ответить, Роджерс, - бормочет Фрэнсис. Роджерс, наверное, сам не замечает, как начинают полыхать его уши, а потом румянец переходит на щеки, расцвечивая обычно бледную, слишком светлую кожу с редкой россыпью родинок особенно ярко в теплом свете костра на фоне прочей недружелюбной, сгустившейся темноты. Разговоры явно его смущают, и в любое другое время Фрэнсис бы непременно докопался, добил вопросами, наконец, показавшегося из своей ракушки самодисциплины Роджерса, но сейчас между ними устанавливается что-то вроде молчаливого, но взаимного перемирия, и Фрэнсис соглашается с его временной уязвимостью, следит лишь жадно за выражением лица и тихо посмеивается в ответ.

- О, я представляю сцену, в которой старик рассказывает вам о пестиках о тычинках. Если верить отцу, он, наверное, подошел к делу со всей ответственностью? Составил графики, рассказал о мастурбации. После такого у кого угодно упадет, согласен.

Роджерс откровенен сейчас, открыт - но как-то по-другому, отлично от обычного, не замирает в ожидании шпильки, и Фрэнсис медленно садится напротив Роджерса, снова возвращая свое преимущество, возможность смотреть глаза в глаза. Молчит немного, перебирая в ладони содранные с веточки зеленые иголки, которые вот так кажутся совсем мягкими, и не скажешь, пока валяешься на этом хворосте. Наконец, Фрэнсис почти нехотя начинает:

- Вообще, я соврал однажды. Отцу. Когда обещал ему сидеть в укрытии, а сам решил выбраться и посмотреть на руины метро. Читал историю, что там водятся громадные то ли крысы, то ли черепахи, и очень хотел приручить одну. Мне было... лет десять? одиннадцать? Не помню точно, - Фрэнсис, в свою очередь, вздыхает, трёт тут же занывшую переносицу. - Но все пошло не так, меня окружили чертовы боты, и отец пришел в последний буквально момент. Лишился руки. Мы пытались придумать ему какой-нибудь протез, но... сам понимаешь... Эффективность снизилась. А когда потребовалась уже к нему прийти на помощь - я не справился. Их было слишком много. Но я уверен, если бы тогда отец не пострадал от моей дурости, то справился бы. Выжил. И потом, каждый раз, когда терял людей... уже не из-за лжи, но...

Фрэнсис замолкает, запинается, отводит взгляд. Машет коротко рукой.

- Зря я. Извини. Не нужно было все это вываливать. Звучу как убожество, выпрашивающее жалости.

Или прощения.

- Я бы тебе лучше пожаловался на свои сексуальные приключения, но... - он с силой улыбается, ерошит волосы, стараясь приободриться, самому забыть об этой странной, неуместной откровенности, которую вывалил на Роджерса, не ожидая того, то ли под впечатлением момента, то ли из-за температуры, которая продолжает туманить голову - по крайней мере, так хочется думать. - Но, вынужден признаться, мне еще меньше рассказывать, чем тебе. Хотя... - Фрэнсис издает сдавленный смешок. - Сейчас я сделаю нашу ситуацию еще более неловкой, хочешь? - и, не дожидаясь ответа, продолжает. - У меня, знаешь ли, не было рядом красивой девчонки, в которую можно было влюбиться хоть немного. А вот про Мстителей отец много чего рассказывал. И угадай с трёх раз, на кого я дрочил в первый раз. Подсказка - у этого кого-то самая клевая задница в команде. В свою защиту сразу скажу, что мне было тринадцать лет, и я понятия не имел, что встречусь с его отпрыском!

+1


Вы здесь » Mirrorcross » фандом » hello, welcome home [marvel]


Ролевые форумы RoleBB © 2016-2020. Создать форум бесплатно